Мы смогли передать если не точные слова, то по крайней мере смысл и сущность того, что он в действительности сказал, но состояние его, в котором слова эти были произнесены, не поддается описанию. Это было состояние человека, который называл служение зачумленным великим для себя благодеянием, ибо действительно считал его таковым; который каялся в недостаточной своей подготовленности к этому служению, ибо действительно чувствовал себя недостойным его; который просил прощения потому, что был глубоко убежден, что нуждается в нем. Теперь вообразите себе, какими рыданиями и слезами отвечали на эти слова люди, которые видели вокруг себя отцов-капуцинов, занятых исключительно служением им, видели, как многие из них здесь же умирали, видели того, который говорил теперь от лица всех, всегда первым как в трудах, так и в отдаче приказаний, за исключением того времени, когда он и сам находился на краю могилы. Достойный удивления монах взял затем большой крест, прислоненный к пилястру, водрузил его перед собой, скинул у внешнего портика сандалии, сошел со ступеней и, пройдя сквозь почтительно расступившуюся толпу, двинулся вперед, чтобы возглавить шествие.
Ренцо, весь в слезах, словно и он сам был одним из тех, у кого выпрашивалось это своеобразное прощение, отошел и стал около какого-то шалаша. Он стоял там и ждал, наполовину скрытый от взоров окружающих, высунув вперед лишь голову, с широко раскрытыми глазами. Сердце его учащенно билось, но вместе с тем в нем зародилась какая-то новая и особенная вера, порожденная, думается мне, тем умилением, которое вызвали в нем проповедь и это зрелище всеобщего умиления.
И вот показался падре Феличе, босой, с веревкой на шее, с высоко поднятым длинным, тяжелым крестом. Бледное и исхудалое лицо его выражает раскаяние и вместе с тем мужество. Он идет медленным, но твердым шагом человека, который только и думает о том, чтобы щадить слабости других. Всем своим видом он напоминает человека, которому чрезмерные труды и лишения придавали силу вынести то, что было связано и неразлучно с его служением. Вслед за ним шли дети постарше, почти все босые, лишь немногие были совсем одеты, а большинство – просто так, в одних рубашках. Затем шли женщины, почти все вели за руку какую-нибудь девочку и попеременно пели «Мизерере». Слабый звук их голосов, бледность и изможденность лиц способны были наполнить состраданием душу всякого, кто оказался бы при этом простым зрителем. Ренцо пристально вглядывался в проходящих, просматривая ряд за рядом, лицо за лицом, не пропуская ни одного. Процессия двигалась настолько медленно, что давала ему полную возможность сделать это. Люди все шли и шли, а он все смотрел и смотрел, но все напрасно; Ренцо бегло окинул взглядом еще оставшиеся ряды. Их уже немного; вот последний; теперь прошли все. Все лица были незнакомы. С бессильно повисшими руками и поникшей головой провожал Ренцо взглядом последнюю шеренгу женщин, в то время как перед ним уже проходила другая шеренга – мужчин. Он весь напрягся, и новая надежда зародилась в нем, когда за мужчинами показалось несколько повозок, на которых разместились выздоравливающие, но еще неспособные передвигаться. Здесь женщины ехали последними, и все шествие продвигалось настолько медленно, что Ренцо смог рассмотреть буквально всех, ни одна не ускользнула от его взгляда. И что же? Он всматривался в первую повозку, во вторую, в третью и так далее – и все с тем же успехом, вплоть до самой последней, за которой уже никого не было видно, кроме еще одного капуцина с серьезным лицом и палкой в руках, распорядителя всего шествия. Это был тот самый падре Микеле, который, как мы уже говорили, дан был падре Феличе в помощники по управлению лазаретом.
Так разлетелась в прах столь дорогая надежда и, исчезая, не только унесла с собой утешение, которое она доставляла, но, как это почти всегда и бывает, оставила человека в состоянии куда хуже прежнего. Теперь самым лучшим исходом казалось найти Лючию больной. Однако, хотя к этой новой надежде присоединилось теперь чувство все возраставшего страха, бедняга все-таки ухватился всеми силами души за эту жалкую и слабую ниточку. Он пошел по дороге и направился в ту сторону, откуда пришла процессия. Очутившись у подножия часовни, он преклонил колени на последней ступеньке и вознес Богу молитву или, вернее сказать, какое-то смешение недоговоренных слов, обрывочных фраз, восклицаний, просьб, жалоб, обещаний. Это была одна из тех речей, с которыми не обращаются к людям, ибо у них нет ни достаточного проникновения, чтобы понять их, ни терпения, чтобы их выслушать. Люди не настолько велики, чтобы сочувствовать им, не испытывая презрения.
