Он поднялся немного ободренный. Обошел вокруг часовни; очутился на другой дорожке, которой раньше не видел, выходившей к другим воротам. Пройдя несколько шагов, он увидел частокол, о котором говорил ему монах. Частокол прерывался там и сям, точь-в-точь как описывал ему падре Кристофоро. Ренцо пробрался через одну из лазеек и очутился на женском участке. Не успев сделать и шага, он заметил на земле колокольчик, из тех, что привязывают к ноге монатти. Ему пришло в голову, что такая штука могла бы послужить ему здесь своего рода пропуском. Он подобрал его, поглядел, не наблюдает ли кто за ним, и подвязал колокольчик по примеру монатти. И тут же снова пустился в поиски, которые уже по одному только количеству предметов были страшно затруднительны, будь то даже предметы совсем иного рода. Он начал созерцать и даже разглядывать новые горести, отчасти столь похожие на уже виденные им, отчасти совершенно иные, ибо хотя бедствие было одно и то же, здесь страдали, так сказать, по-другому, по-иному изнемогали, жаловались, переносили горе, по-своему сочувствовали и помогали друг другу. И видевший это испытывал другого рода сострадание и другого рода отвращение.
Не знаю уж, сколько исходил Ренцо без всякого успеха и без всяких приключений, когда услышал у себя за спиной возглас: «Эй!» – обращенный, по-видимому, к нему. Обернувшись, он увидел невдалеке комиссара, который, подняв руку, указывавшую, несомненно, на него, крикнул ему: «Вон там в комнате нужна помощь, а здесь уборка уже закончилась».
Ренцо сразу сообразил, за кого его приняли и что причиной недоразумения был колокольчик. Он обозвал себя ослом за то, что подумал только о неприятностях, от которых это отличие могло его избавить, а не о тех, которые оно могло на него навлечь. Но он тут же придумал, как ему скорее отделаться от комиссара. Торопливо кивнув ему несколько раз головой, как бы желая сказать, что все понял и готов повиноваться, он скрылся из виду, бросившись в сторону, и исчез между шалашами.
Когда ему показалось, что он уже достаточно удалился, юноша решил освободиться от причины происшедшего недоразумения. Для того чтобы проделать эту операцию незаметно, Ренцо забился в узкое пространство между двумя шалашами, которые были обращены друг к другу, так сказать, спиной. Он наклонился, чтобы отвязать колокольчик, стоя при этом так, что голова его прислонилась к соломенной стенке одного из шалашей, и вдруг оттуда до его слуха донесся голос… Боже мой! Возможно ли это? Он обратился в слух и затаил дыхание… Да, да! Это ее голос!
– Чего же бояться? – говорил этот нежный голос. – То, что перенесли мы, сильнее всякой бури. Кто хранил нас доныне, не покинет нас и теперь.
Если Ренцо и не вскрикнул громко, то не из страха быть замеченным, а потому, что у него захватило дух. Колени у него подкосились, в глазах потемнело, но лишь на мгновение. Он тут же вскочил, почувствовав прилив бодрости и силы, в три прыжка обогнул шалаш, очутился у входа и увидел ту, что говорила, склоненной над убогим ложем. Она обернулась на шум; глядит, не обман ли это зрения, не сон ли? Смотрит пристальнее и вскрикивает:
– О Боже милостивый!
– Лючия! Я нашел вас! Неужто это вы! Вы живы! – воскликнул Ренцо, подходя к ней, весь дрожа от волнения.
– Боже милостивый! – повторила Лючия, в еще большем волнении. – Вы? Как же это? Как вы сюда попали? Зачем?.. Ведь кругом чума!
– Она уже была у меня. А вы?..
– Ах! И у меня тоже. А как моя мать?..
– Я не видел ее, она в Пастуро, но думаю, что здорова. Но вы… какая вы еще бледная! И с виду такая слабая! Но все же вы поправились, ведь правда, поправились?
– Господу было угодно оставить меня на этом свете. Ах, Ренцо, зачем вы здесь?
– Зачем? – воскликнул Ренцо, подойдя еще ближе. – Вы еще спрашиваете «зачем»? Зачем я пришел сюда? Неужели мне нужно говорить вам об этом? О ком же мне было думать? Разве я не зовусь больше Ренцо? А вы разве больше не Лючия? Да?
– Ах, что вы говорите, что вы говорите! Но разве моя мать не писала вам?
– Писала. К сожалению, она мне писала. Хорошенькие вести сообщила она несчастному, измученному скитальцу, парню, который, во всяком случае, ничем вас не обидел.
– Но, Ренцо, Ренцо! Раз вы знали… зачем же было вам приходить… зачем?
– Зачем приходить? О Лючия! И вы мне еще говорите: зачем приходить? После стольких обещаний? Да разве мы уже больше не мы? И вы уже ничего не помните? Чего нам недоставало?
– О всемогущий Боже! – простонала Лючия, скрестив руки и подняв глаза к небесам, – зачем ты не оказал мне милости и не призвал к себе? О Ренцо, что вы наделали? Ведь я уже стала было надеяться, что… со временем… я забуду…
– Нечего сказать – прекрасная надежда! Хорошенькое дело говорить мне это прямо в лицо.
– Ах, что вы наделали! И в таком месте! Среди всех этих страданий, среди этих картин! Здесь, где только и делают, что умирают, вы могли…
– За тех, кто умирает, надо молить Бога и уповать, что они найдут вечное спасение. Но разве справедливо, даже и ради погибших, чтобы живые люди жили в отчаянии!
