– Ах, Ренцо, Ренцо! Вы не думаете о том, что говорите. Обещание, данное Мадонне!.. Обет!
– А я вам говорю, что такие обещания ничего не значат.
– О господи! Что вы говорите! Где были вы все это время? С кем вы имели дело? Какие вещи вы говорите!
– Я говорю как добрый христианин и считаю, что Мадонна лучше, чем вы думаете, потому что ей вряд ли угодны обещания, приносящие вред ближнему. Если бы Мадонна сама заговорила, ну, тогда другое дело. А то что ж случилось? Все лишь ваша фантазия. Знаете, что вы должны обещать Мадонне? Обещайте, что первую же нашу дочь мы назовем Марией: это и я готов обещать тут же, не сходя с места. Вот этим действительно можно гораздо больше почтить Мадонну. В таком почитании гораздо больше смысла, и к тому же оно никому не приносит вреда.
– Нет, нет, не говорите так, вы не понимаете, что говорите, вы не понимаете, что значит дать обет, вы не были в таком ужасном положении, вы не испытали всего этого. Уходите, уходите, ради самого Неба!
И она поспешно отошла от него, вернувшись к убогому ложу.
– Лючия! – сказал Ренцо, не трогаясь с места. – Скажите мне по крайней мере, скажите же: если бы не это обстоятельство… вы относились бы ко мне по-прежнему?
– Бессердечный вы человек! – отвечала Лючия, отвернувшись и с трудом сдерживая слезы. – Если бы вам удалось заставить меня говорить ненужные слова – слова, которые причинили бы мне боль, слова, может быть, прямо греховные, тогда вы были бы довольны? Уходите – о, уходите! Забудьте обо мне: видно, не судьба нам быть вместе! Мы свидимся там: ведь не так уж долго оставаться нам на этом свете. Идите же. Постарайтесь дать знать моей матери, что я выздоровела, что Бог и здесь всегда помогал мне, что я нашла добрую душу, вот эту хорошую женщину, которая мне точно мать родная. Передайте ей, что я надеюсь, что болезнь пощадит и ее, и мы скоро свидимся с ней, когда Богу будет угодно и как ему будет угодно… Уходите, умоляю вас, и не думайте больше обо мне… разве только, когда будете молиться Богу.
И с видом человека, которому нечего больше сказать, который ничего больше не хочет слушать, стремясь лишь уйти от опасности, она еще ближе подошла к ложу, где лежала женщина, о которой она только что говорила.
– Послушайте, Лючия, послушайте! – взывал Ренцо, однако уже не приближаясь к ней.
– Нет, нет, Бога ради, уходите!
– Послушайте! Падре Кристофоро…
– Ну?
– Он здесь.
– Здесь? Где? Почем вы это знаете?
– Я только что говорил с ним; я побыл с ним немного, и мне кажется, что такой верующий, как он…
– Он здесь? Конечно, чтобы помогать бедным зачумленным. Но как же он сам? Была у него чума?
– Ах, Лючия! Я так боюсь… – и в то время как Ренцо не решался вымолвить слово, столь мучительное для него, которое могло стать таким же и для Лючии, она снова отошла от кровати и приблизилась к Ренцо, – боюсь, что она у него как раз теперь и начинается.
– О несчастный святой человек! Но что я говорю: несчастный человек! Мы – несчастные. Но как он себя чувствует? Лежит? Ходят за ним?
– Он на ногах, вечно в хлопотах, помогает другим. Но если бы вы его видели – у него в лице ни кровинки, он еле держится! Перевидев их такое множество, увы, трудно ошибиться!
– Бедные мы! И он действительно здесь?
– Здесь, и совсем неподалеку. Не дальше, чем от вашего дома до моего… если вы еще помните!..
– О Пресвятая Дева!
– Ну ладно, чуточку подальше. И конечно, понимаете, – мы говорили о вас. Уж он мне порассказал… И если б вы только знали, что он показал мне! Так слушайте: сначала я расскажу то, что он сам первый вымолвил своими собственными устами. Он сказал мне, что я хорошо поступил, отправившись разыскивать вас, и что такое мое поведение угодно Господу Богу, и что он поможет мне найти вас, – как оно на самом деле и случилось. Ведь на то он и святой. Так что, сами видите…
– Но если он говорил так, так потому что не знает…
– А откуда же ему было знать о том, что вы там навыдумывали без всякого толку, не спросив ни у кого совета? Серьезный человек, человек разумный, как он, и думать не станет о таких вещах. Но что он мне показал!
И тут Ренцо рассказал о своем посещении того шалаша. И хоть сердце и разум Лючии за время пребывания в лазарете должны были привыкнуть к самым сильным впечатлениям, все же ужас и сострадание совершенно потрясли ее.
– Он и тут говорил как святой, – продолжал Ренцо, – он говорил, что, может быть, Господь решил помиловать этого несчастного (я теперь прямо и не могу называть его иначе)… что он собирается призвать его к себе в нужную минуту, но хочет, чтобы мы молились за него… Вместе! Вы понимаете?
– Да, да! Мы будем молиться за него – там, где Господь назначит быть каждому из нас… Господь сам сумеет объединить наши молитвы.
– Но ведь я же передаю вам собственные слова падре Кристофоро!..
– Но, Ренцо, ведь он не знает…
