– Потом до курато, – вставила вдова.
– Ну уж нет, – возразил дон Абондио, – их дело тащить воз. Не бойтесь, что их избалуют, этих курато: «ваше преподобие» – и так до самой кончины мира. Я бы ничуть не удивился, если бы кавалеры, привыкшие к тому, что их называют сиятельнейшими, ставя на одну доску с кардиналами, в один прекрасный день захотели бы для себя титула «высокопреосвященства». А пожелай они этого, поверьте, найдутся люди, которые так и будут их величать. И тогда тот, кто будет тогда папой, найдет для кардиналов что-нибудь другое. Однако вернемся-ка к нашим делам: значит, в воскресенье я оглашу вас в церкви. А тем временем – знаете, что я придумал, чтобы услужить вам? Мы похлопочем о разрешении обойтись без двух остальных оглашений. Им там в канцелярии у архиепископа много возни с этими разрешениями, если дело везде идет, как здесь у нас. На воскресенье у меня уже есть одно… два… три, не считая вас, а может, подвернутся и еще. А потом посмо́трите, что будет дальше: ни один не останется без пары. Большая оплошность со стороны Перпетуи, что она умерла именно теперь: ведь сейчас такое время, когда и на нее нашелся бы охотник. И в Милане, синьора, полагаю, будет то же самое…
– Вот именно! Представьте себе, в одном только нашем приходе в прошлое воскресенье было пятьдесят оглашений.
– Я про то и говорю, род человеческий не хочет прекращаться. Ну а вы, синьора, разве вокруг вас еще не начал увиваться целый рой кавалеров?
– Нет-нет. Я об этом и не думаю, да и думать не хочу.
– А почему бы и нет? Разве что вы захотите быть исключением. И Аньезе тоже, смотрите-ка, и Аньезе…
– Ох! И охота ж вам шутить, – сказала Аньезе.
– Разумеется, мне охота пошутить, и, по-моему, теперь наконец-то для этого и настало время. Нам пришлось пройти через испытания, не так ли, молодые люди? Через испытания мы уже прошли, и, можно надеяться, те немногие дни, которые нам суждено провести на этом свете, будут несколько лучше. Да вы счастливцы: если не случится какой-нибудь новой беды, у вас еще хватит времени на разговоры о минувших горестях. Мое дело хуже, часы мои показывают уже двадцать три и три четверти, и… Негодяи могут умереть, от чумы можно исцелиться, а от старости лекарства нет. Как говорится, senectus ipsa est morbus[77].
– Ну, теперь можете говорить себе по-латыни сколько угодно, мне это совершенно безразлично, – сказал Ренцо.
– Ты, я вижу, все еще в обиде на латынь: хорошо же, я тебе еще покажу! Вот когда ты явишься ко мне с этим вот милым созданием как раз для того, чтобы услышать кое-какие латинские словечки, я возьму да и скажу тебе: ты не любишь латыни, ступай себе с миром. Посмотрим, как это тебе понравится?
– Э, я знаю, что говорю, – отвечал Ренцо, – та латынь меня не пугает. Это латынь честная, священная, как латынь за обедней: они вон так и то должны уметь читать, что написано в книге. Я говорю о той негодной, не церковной латыни, которая подлым образом встревает в самый порядочный разговор. Примерно, теперь, когда мы здесь, когда все кончилось, – скажем, та латынь, которую вы пускали в ход вот здесь, в этом самом углу, чтобы дать мне понять, что вы не соглашаетесь, да что нужны еще какие-то штуки; а что я понимал? Вы бы теперь перевели мне хоть немного этой латыни на простой язык.
– Замолчи ты, шутник, замолчи же, не вороши старого. Ведь если бы нам пришлось теперь сводить счеты, не знаю, кто у кого остался бы в долгу. Я все простил: не будем больше вспоминать об этом, но и вы тоже удружили мне! Что касается тебя, то это меня нисколько не удивляет, ты ведь продувная бестия. Я говорю о ней: с виду – и воды не замутит, сама святость, глядит маленькой Мадонной, каждый счел бы за грех опасаться ее! Но я-то хорошо знаю, кто ее подучил, знаю, знаю.
При этих словах он указал на Аньезе тем самым пальцем, который перед этим был направлен на Лючию. И надо было видеть, с каким добродушием, с какой приветливостью делал он эти упреки. Полученное известие развязало ему язык, он стал говорливым, от чего уже давно отвык, и нам оставалось бы очень далеко до конца, если б мы вздумали передавать остальной разговор, который он всячески старался затянуть, не раз удерживая всю компанию, уже готовую уйти, и даже задержал ее немного у самого выхода, не переставая болтать всякий вздор.
На следующий день его посетил гость тем более приятный, чем менее ожидавшийся. Это был синьор маркезе, о котором уже говорилось, – человек на грани между зрелым возрастом и старостью, всем своим видом наглядно подтверждавший то, что гласила о нем молва: прямодушный, учтивый, спокойный, скромный, полный достоинства и с каким-то отпечатком кроткой печали во всем облике.
– Я пришел передать вам приветствие от кардинала-архиепископа, – сказал он.
– О, какое благоволение и с его, и с вашей стороны!
