– Когда я прощался с этим исключительным человеком, который удостаивает меня своей дружбы, он говорил мне о двух молодых обрученных в вашем приходе, которые пережили много горестей из-за этого несчастного дона Родриго. Монсеньору хотелось бы узнать о них. Живы ли они? И уладились ли их дела?
– Все улажено. Я даже предполагал написать об этом его высокопреосвященству, но теперь, когда я имею честь…
– Они здесь?
– Здесь, и очень скоро станут мужем и женой.
– Я очень прошу вас, скажите, нельзя ли мне сделать для них что-нибудь приятное, и, кстати, научите меня, как подойти к этому поделикатнее. В постигшем нас бедствии я потерял своих двух сыновей и их мать и получил три солидных наследства. Излишки у меня были и раньше, так что, как видите, предоставляя мне случай пустить их на дело, да еще на такое, как это, вы оказываете мне настоящее одолжение.
– Да благословит вас Небо! Почему все другие не такие, как вы?.. Но – довольно. Позвольте и мне от всего сердца поблагодарить вас за этих детей моих. И так как сиятельнейшая милость ваша изволит поощрять меня к тому, то я могу, синьор, подсказать вам способ, который, быть может, придется вам по душе. Видите ли, я знаю, что эти хорошие люди порешили обосноваться где-нибудь в другом месте и продать то немногое, что у них здесь есть: у юноши – виноградничек в девять-десять пертик, если не ошибаюсь, но очень запущенный, так что приходится принимать в расчет лишь самый участок, не больше. Затем у него есть домишко, да и другой – у невесты, – надо сказать, две норы мышиные. Такой синьор, как ваша милость, конечно, не может знать, как туго приходится беднякам, когда они хотят разделаться со своей жалкой собственностью. В конце концов она всегда попадает в пасть к какому-нибудь мошеннику, который, быть может, давненько уже зарился на эти несколько локтей земли, а как узнал, что владельцу пришла нужда продавать ее, так он на попятную, прикидывается, что, мол, потерял всякую охоту покупать; и вот приходится бегать за ним и отдавать все за гроши – особенно при таких обстоятельствах, как нынешние. Синьор маркезе, надеюсь, вы уже поняли, к чему клонится моя речь. Самое замечательное человеколюбие, какое светлейшая милость ваша может проявить к этим людям, это помочь им выпутаться из их затруднений, купив все их небольшое имущество. По совести говоря, я подаю вам этот совет не совсем бескорыстно, потому что мне хочется приобрести такого прихожанина, как синьор маркезе. Но ваша милость решит все это по своему усмотрению: я говорю, лишь повинуясь вашему приказу.
Маркезе вполне одобрил этот совет и, поблагодарив дона Абондио, попросил его быть посредником и установить цену по возможности высокую. А когда маркезе предложил ему сейчас же пойти в дом невесты, где, по всей вероятности, находится и жених, тут уж дон Абондио совершенно остолбенел от изумления.
По пути дону Абондио, который, как вы легко можете себе представить, ликовал, пришла в голову новая мысль, которую он и высказал:
– Раз уж ваша сиятельная милость так склонны сделать добро этим людям, можно было бы оказать им и еще одну услугу. На молодом человеке тяготеет приказ об аресте, нечто вроде заочного осуждения, из-за какой-то глупой выходки, совершенной им в Милане два года тому назад, в самый день большого мятежа. Без всякого злого умысла, просто по неведению, он оказался запутанным в целое дело, попал как кур во щи. Уверяю вас, ничего серьезного не было: так, ребячество, шалость, сделать что-нибудь действительно дурное он не способен; и я могу подтвердить это, ведь я его крестил, на моих глазах он вырос. Да, впрочем, если вашей милости угодно позабавиться и послушать этих добрых людей, как они запросто рассуждают, вы можете заставить Ренцо самого рассказать вам эту историю, и все узнаете. Ведь все это – дела давно минувшие, и теперь никто его не беспокоит. К тому же, как я сказал, он подумывает уехать из наших краев. Но со временем, почем знать, он может вернуться сюда, или там еще что-нибудь, посудите сами, оно ведь все-таки лучше не числиться в этих списках. Синьор маркезе по справедливости изволит слыть в Милане блестящим кавалером и большим человеком… Нет-нет, уж позвольте мне досказать, – что правда, то правда. Заступничество, одно словечко такой особы, как вы, этого более чем достаточно для получения полного оправдания.
– Никаких серьезных обвинений против этого юноши нет?
– Нет, не думаю. В первую минуту за него здорово принялись, но теперь, мне кажется, только и осталось, что одна пустая формальность.
– Если это так, дело нетрудное, и я охотно возьмусь за него.
– И после всего этого вы не хотите, чтобы вас называли замечательным человеком? Я так говорю и буду говорить, наперекор вам буду говорить. И даже если б я молчал, это ни к чему бы не повело, потому что все так говорят, а известно, что vox populi, vox Dei[78].
