– Смелей, Гертруда, вчера вы были на высоте – сегодня вам предстоит превзойти самое себя. Своим появлением вы должны произвести самое приятное впечатление в монастыре и во всей округе, где вам предназначено занимать первое место. Вас ждут… – (Стоит ли говорить о том, что еще накануне князь послал аббатисе предупреждение.) – Вас ждут, и взоры всех будут обращены на вас. Достоинство и непринужденность! Аббатиса спросит вас, что вам угодно. Это формальность. Вы можете ответить, что просите допустить вас облечься в монашеское одеяние в этом монастыре, где вас воспитали с такою любовью, где вам оказывали столько внимания, – ведь это же чистейшая правда. Постарайтесь сказать эти несколько слов непринужденно, так, чтобы нельзя было подумать, что их вам подсказали и что вы не умеете говорить сама за себя. Добрые монахини ничего не знают о произошедшем, эта тайна должна быть погребена у нас в семье, а потому не делайте сокрушенного, расстроенного лица, которое может внушить подозрение. Покажите свое происхождение: будьте обходительны, скромны, но твердо помните, что среди присутствующих, за исключением нашей семьи, не будет никого равного вам.
Князь стал спускаться, не дожидаясь ответа; Гертруда, княгиня и молодой князь последовали за ним. Все сошли по лестнице и уселись в экипаж. По дороге говорили о мирской суете и заботах, о блаженстве монастырской жизни, особенно для молодых девушек знатного происхождения. Под конец князь напомнил дочери о своих указаниях и несколько раз повторил ей, как надо отвечать.
При въезде в Монцу у Гертруды сжалось сердце, но на мгновение внимание девушки отвлекли какие-то синьоры, которые остановили экипаж и принесли свои поздравления. Снова тронулись в путь и почти шагом направились к монастырю под любопытными взглядами горожан, сбегавшихся со всех сторон на улицу. Когда экипаж остановился у монастырских стен перед воротами, сердце Гертруды сжалось еще сильнее. Стали высаживаться, толпа теснилась по обе стороны экипажа, а слуги всячески старались осадить ее. Взоры, устремленные на бедняжку, заставляли ее все время следить за собой, но сильнее всего влияла на нее близость отца. При всем своем страхе перед ним, она ежеминутно искала его глазами, их взоры скрещивались, и взгляд отца управлял движениями и лицом девушки, словно посредством невидимых нитей.
Пройдя первый дворик, все вошли во второй и увидели широко распахнутые двери внутреннего здания, переполненного монахинями. В первом ряду стояла аббатиса, окруженная наиболее уважаемыми монахинями, за ними – в беспорядке остальные монахини, кто на цыпочках, кто как, а уже совсем позади, взобравшись на табуретки, – монастырские послушницы. То тут, то там иногда поблескивали чьи-то глазки и виднелись среди монашеских одеяний чьи-то рожицы: то были наиболее ловкие и смелые из воспитанниц, которые ухитрились втереться в толпу монахинь и, незаметно пробираясь, устраивали себе подобие небольших окошечек, чтобы тоже что-нибудь увидеть. В толпе раздавались возгласы в знак приветствия и радости, суетливо поднимались бесчисленные руки.
Подошли к вратам. Гертруда очутилась лицом к лицу с аббатисой. После первых приветствий аббатиса с веселым, но торжественным видом спросила Гертруду, чего она желает в этом месте, где никто ни в чем не может отказать ей.
– Я пришла сюда… – начала было Гертруда, но, уже готовая произнести слова, которые должны были окончательно решить ее судьбу, она на минуту заколебалась и умолкла, глядя на стоявшую перед ней толпу. В это мгновение она увидела одну из своих близких подруг – та смотрела на нее с состраданием и лукавством. Казалось, она говорила: «Так вот до чего дошла наша гордячка». Этот взгляд пробудил в душе Гертруды былые мечты, вернув ей частицу прежнего мужества, и она уже принялась было подыскивать в ответ что-нибудь совсем непохожее на подсказанное ей. Тут она взглянула в лицо отцу, как бы желая испытать свои силы, и увидела на нем столько мрачного беспокойства и грозного нетерпения, что сразу упала духом и поспешно закончила, словно спасаясь бегством от чего-то страшного:
– Я пришла сюда… с просьбой допустить меня облечься в монашеское одеяние в этом монастыре, где меня воспитали с такой любовью.
