– Я иду в монастырь, – произнесла она, стараясь скрыть свое смятение, – по собственному влечению, свободно.
– Давно ли родилась у вас эта мысль? – продолжал добрый пастырь.
– Она была у меня всегда, – отвечала Гертруда, которой, сделав первый шаг, было уже легче лгать перед самой собой.
– Но каково же истинное побуждение, которое толкает вас принять монашество?
Добрый пастырь и не подозревал, какую больную струну он задел. А Гертруда сделала над собой огромное усилие, чтобы как-нибудь не обнаружить смятения, вызванного в ней этими словами.
– Главное побуждение, – сказала она, – это желание служить Богу и избежать мирских соблазнов.
– А не кроется ли за этим какого-нибудь огорчения? Какой-нибудь – простите меня – причуды? Ведь иной раз и мгновенное огорчение может произвести впечатление, которое кажется неизгладимым, вечным, а потом, когда причина его отпадает и настроение меняется, тогда…
– Нет-нет, – поспешила ответить Гертруда, – причина именно та, какую я указала.
Викарий больше из желания до конца выполнить свою обязанность, чем из убеждения в необходимости этого, настойчиво продолжал задавать вопросы, но Гертруда твердо решила обмануть его до конца. Помимо отвращения, какое вызывала в ней мысль, что про ее колебания узнает этот серьезный и действительно добрый пастырь, который, казалось, был так далек от того, чтобы подозревать ее в чем-либо подобном, – бедняжка подумала, что он, пожалуй, и впрямь мог бы помешать ей сделаться монахиней; но ведь на этом и кончилось бы все его участие в ее судьбе, все его содействие. Ведь после его ухода она осталась бы с глазу на глаз с князем. И добрый пастырь не узнал бы, что потом пришлось бы претерпеть ей в этом доме, а если б и узнал, то при всем своем желании не смог бы ничего сделать, кроме как спокойно и умеренно посочувствовать ей, что обычно из учтивости делают по отношению ко всякому, кто дал основание или предлог для причиняемого ему зла.
Испытующий раньше устал спрашивать, нежели несчастная – лгать, и, слыша ответы, все время согласные между собой, не имея никакого основания сомневаться в их искренности, он наконец заговорил по-иному: возрадовался заодно с испытуемой, стал даже извиняться в том, что потратил так много времени на выполнение своего долга, и добавил от себя несколько слов, которые, по его мнению, могли еще более укрепить девушку в ее намерении. На этом они распростились.
Пройдя анфиладу комнат и направляясь к выходу, викарий встретил князя, который, словно случайно, проходил мимо, и поделился с ним радостью по поводу прекрасного умонастроения, в каком нашел его дочь. Князь, пребывавший все время в мучительнейшем страхе, при этом известии облегченно вздохнул и, забыв обычную свою важность, чуть не бегом направился к Гертруде и осыпал ее похвалами, ласками и обещаниями. При этом он обнаружил сердечную радость и нежность, в значительной мере искреннюю, – так уж устроена сложная ткань, что зовется человеческим сердцем.
Мы не последуем за Гертрудой в непрерывный круговорот всевозможных зрелищ и развлечений. Не станем мы подробно описывать и смену ее душевных переживаний, ибо получилась бы история непрерывных страданий и колебаний, слишком монотонная, похожая на то, о чем уже говорилось. Красоты природы, разнообразное окружение и всевозможные развлечения, которые она получала, находясь в постоянном движении на открытом воздухе, делали для нее еще более ненавистной самую мысль о том месте, где она в конце концов в последний раз высадится из экипажа и уже останется навсегда. Еще острее были впечатления от всяких празднеств и приемов гостей. Один вид невест, которых при ней называли так в самом обычном и прямом смысле, причинял Гертруде невыносимые страдания и вызывал в ней жгучую зависть. И иногда при взгляде на кого-нибудь ей начинало казаться, что верх блаженства – возможность называться чьей-либо невестой. Порой пышность дворцов, блеск обстановки, веселый гомон и шум празднеств опьяняли ее, вызывая такое нестерпимое стремление к радостям жизни, что она давала себе обещание отречься, претерпеть все, что угодно, лишь бы не возвращаться под мрачную, мертвую сень монастыря. Но все эти намерения разлетались прахом при более серьезном рассмотрении предстоящих трудностей, при одном лишь взгляде на лицо князя. Порой мысль о необходимости навсегда расстаться с мирскими удовольствиями делала для нее горьким и мучительным это краткое прикосновение к ним. Так больной, томимый острой жаждой, с бешенством смотрит на ложку воды и чуть ли не со злобой отталкивает ее от себя, хотя даже и ее врач разрешает ему с трудом.
