Тот смело встретил ее взгляд, немного покраснев под россыпью темно-рыжих пятнышек, что покрывали его нос. Влодзимеж был родным братом Эгуся, смешливого рыжеволосого парнишки, что был в отряде Владислава, когда тот взял ее в плен год назад, и который некогда погиб на поляне от руки чадинца ее мужа. Ксения до сих пор помнила его улыбку, такую задорную, полную ослепительного счастья. Потому-то при взгляде на Влодзимежа, старшего брата Эгуся, у нее до сих пор больно сжималось сердце, до того они были схожи лицом.
— Катаржина станет моей женой, когда мы приедем в земли Заславского магнатства, — произнес Влодзимеж, назвав ту по имени на польский манер. — Ей нет нужды хранить то, ведь она перейдет в лоно в истинной церкви перед тем, — и, заметив взгляд Ксении, поспешил добавить. — Это было ее решение, я ни к чему ее не принуждал, следуя пану. Я шибко люблю ее до того. И потом, как ей хранить веру, коли нет храма? Разве можно вере следовать без храма? Как же без причастия святого?
— Разве на польских землях нет наших церквей? — спросила недоумевающая Ксения. — Разве мать Владислава была не моей веры? Как же тогда она…? И сестра пана?
— Были храмы когда-то, — ответил ей Влодзимеж. — Теперь все в лоне истинной церкви, все перешли под власть папы. Ты не ведала, панна? Разве пан не сказал тебе?
Ксения медленно оглянулась назад, на Владислава, что проверял копыта своего волоха, и что-то говорил стоявшему подле него Ежи. Неужто Владек обманул ее давеча, когда говорил о венчании в церкви ее веры? Неужто лукавил при этом? Кто способен лгать об том?
— Неужто ни одной не осталось? — тихо спросила она, сама не зная, как принять эту весть, что нежданно свалилась на ее голову, но Влодзимеж услыхал ее.
— Есть они, — ответил он, и Ксения перевела дыхание, убеждая себя, что ошиблась на счет Владислава, выдохнула облегченно, даже улыбнулась дрожащими губами. — Но их мало. Они вне закона на наших землях. Скоро, совсем скоро и те попы, что отрицают власть папы, как наместника Бога на земле, смирятся.
Ксения не могла не перекреститься при этих словах. Вот богохульство-то! Не зря говорят про латинян, что вера их неверная. Это разве же можно вести такие речи?! Глава их церкви — наместник Бога!
А потом перевела взгляд на образ, медленно провела пальцами по святому лику, едва касаясь кончиками выписанных некогда талантливой рукой иконописца черт. Богородица смотрела на нее каким-то грустным, любящим взором. Впервые Ксения видела подобный взгляд с образа, ранее ей встречались только с укоризной в глазах и суровостью в лике.
И эта любовь, что так и лилась из глаз Богоматери, вдруг вселила в Ксению твердую уверенность в светлой доле, что ждет ее в этих пока чужих и таких пугающих ее землях. Главное — верить. Верить, что впереди ее ждет лучшая доля. Она не останется одна в чужой для нее земле. Они обвенчаются с Владеком в одном из тех храмов, что по-прежнему следуют греческой вере, и уедут после в его вотчину, Белоброды, где будут жить долго и счастливо, где будут растить своих детей.
Ксения прикусила губу. Ей придется смириться, что ее дети буду воспитаны в чужой для нее вере, уж так вышло. Но сама она должна сохранить свою. Непременно сохранить. Ей вдруг показался неким знаком этот неожиданный дар Влодзимежа. Небольшой образ как часть ее прошлой жизни. Как связь с родными, что остались позади и отдалялись от нее все больше и больше с каждой верстой. Связь с отчей землей, которую она должна сохранить.
Она только раз усомнилась в истинности своего решения, когда Катерина тем же вечером завела разговор о возможном будущем, что ждет обеих девиц в польской земле. Ксения недоумевала такой твердой решимости переменить свою веру, такой легкости, с которой та отринула свое прошлое, свое родное. Нет, она не осуждала ее, видя, каким счастьем светятся глаза Катерины, но и принять не могла.
— Я не так набожна, как ты, Ксения, — словно оправдываясь, говорила та. И правда, Катерина не отличалась, на удивление, религиозным рвением, явно отсутствуя мысленно на службах церковных. Матушка Евпраксия относила это на счет юности и лености послушницы, намереваясь искоренить их со временем, когда та постриг примет. Да вот и не сошлось ей сотворить это. — Да и может, не так страшна латинская вера, как нам говорили. Ведь и про латинян вон что говорили — и черти они, и ироды, а вон какие они оказались на деле. Такие же люди. Быть может, тогда и церковь у них не шибко другая? Разве Бог может быть разным для христиан? Ведь веруем в Христа же — и латиняне, и мы.
Но Ксения только плечами пожимала — не по ее уму дать ответ на этот богохульственный вопрос, заданный Катериной, то заплетающей, то снова распускающей волосы, уложенные в косу.
— Я готова переменить веру, раз так сошлось. Готова, потому как иначе не смогу стать женой Влодзя, а без того какая мне жизнь? Я люблю его больше, чем себя. Так отчего бы не пожертвовать для него этим?
— Своей душой? — резко спросила Ксения. — Ты готова пожертвовать своей душой? Своим прошлым, своей родовой памятью? Ведь можешь же сохранить их!
