Катерина резко обернулась на нее, аж косы взлетели.
— А ты? Ты? Разве ты не готова пожертвовать многим ради своего пана? Я помню твой сказ о том, что было меж вами. Разве ты не готова уступить ему? Тем более, нет нашей церкви в их землях, давно уже нет. Так почему бы не переменить веру на латинскую да жить покойно? Да и как остаться в вере нашей, коли вне закона она в этих землях? Влодзя говорил, что не будет житья покойного тому, кто ее блюдет. Слышала, Ксения? Не будет! А я хочу ее, этой жизни! Счастья хочу, натерпелась уже!
Катерина вдруг сорвалась с места и бросилась куда-то в темноту, зажимая ладонью рот, скрывая плач, что тряс ее тело ныне. Ксения хотела пойти следом, успокоить ее, но ее опередил Влодзимеж, что был недалеко от них, как обычно, и тут же последовал в темноту за убежавшей девушкой, и Ксении пришлось остановиться, чувствуя вину за эти слезы. Кто она такая, чтобы судить Катерину? Разве не писано — не суди…?
В ту ночь Ксения долго не могла уснуть. Она лежала подле спящего Владека, который даже во сне не желал отпускать ее от себя, надежно придавив ее стан тяжестью своей руки. Ксения легонько гладила его мускулы, проводя пальчиками вниз по предплечью и обратно, наслаждаясь теплом его тела, его близким присутствием. Быть может, Катерина права? Быть может, и стоило подумать (только подумать!) о подобном.
Но снова и снова перед глазами вставал любящий лик Богородицы, что ныне был спрятан в торбе после вечерней молитвы, что по обычаю сотворила Ксения перед сном. Снова и снова вспоминалась благость, которую она испытывала, стоя на службе в церкви, вдыхая аромат ладана, слушая тихое пение певчих, вторящих зычному голосу иерея, творившего обедню или вечерню. Вспоминала, как ходила на празднества вместе с батюшкой и родичами, как блестели некой гордостью глаза отца всякий раз, как она тихо шептала молитвы в их скромной образной в большом тереме. Нет, она пока не готова отринуть все это… не может… Кто ведает — быть может, позднее, когда она пообживется в этих землях, когда почувствует себя не чужеземкой какой, а истинной хозяйкой в Белобродах, кто тогда ведает, как повернется ее доля.
Пока же Ксения никак не могла представить себя частью этой земли, вглубь которых с каждым днем все дальше и дальше продвигалась хоругвь Заславского. Она не чувствовала себя настолько чуждой ранее, когда они держали путь по приграничным землям первые дни. Те были столь схожи с соседними, что порой Ксении казалось, что они не пересекали западных границ Московии. Такие же рубленые избы в займищах или починках, схожий крой одежд у холопов, что редко, но попадались навстречу, тот же говор, но с каким-то странным мягким оттенком в произношении. А порой такая же выжженная земля в тех краях, что стали ареной решений в спорах о принадлежности деревень, лесов и полей той или иной стороне, разделенных условной границей.
Но спустя несколько дней картина поменялась. Жилища починков или займищ, что попадались на пути, стали отличаться от тех, к которым так привык глаз Ксении. Стены этих домов были сложены в основном не из круглых, а обтесанных бревен, крыша покрыта не дранкой, а соломой, а вместо забора или тына, что окружали московитские дворы, тут были плетни из толстых обструганных ветвей. Иногда попадались дома и хозяйственные постройки с побеленными стенами, словно стенки ценинных печей в богатых московитских теремах, и они, бывало, встречались с яркими росписями в диковинные цветы и птицы с длинными хвостами. Ксения тогда едва могла отвести глаз от этих ярких красок. Она привыкла, что роспись должна быть внутри терема, но вот снаружи…?
Одежды тоже были другие. И если холопы и зажиточные крестьяне мужского пола не особо отличались от своих московитских собратьев и были облачены в большинстве своем в рубахи и штаны, подпоясанные украшенными вышивкой кушаками, то женщины носили совсем иные наряды, чем московитки. Поверх искусно вышитой рубахи (даже узоры были другие, непохожие на русские) одевалась юбка и жилет либо со шнуровкой под грудью, либо просто распашной. Как и в Московии, женщины покрывали голову, показывая свое положение жены и хозяйки дома, но и убрус тут был совсем иной — более длинный, порой прикрывающий спину до самого пояса.
