«Рантух», как назвал его Ежи, перед которым, бывало, ехала Ксения в седле. С тех пор, как был пересечена граница польских земель, Владислав настаивал на том, чтобы как можно быстрее покрыть то расстояние, что разделяло их с Белобродами. Оттого и везли женщин попеременно разные всадники, чтобы кони не так уставали под седлом. Ксению вез Ежи, только ему и доверил Владислав свой драгоценный груз. Именно усатый дядька и рассказывал ей в пути о той земле, в которой Ксении с этих пор предстояло жить, отвечал на многочисленные вопросы, которыми она так и сыпала во время пути, помогал ей в обучении пока до конца не разученному языку. Казалось бы, такие похожие наречия — московитское и польское, но иногда Ксения попадала впросак. Ей еще долго не давались слова, имеющие похожее звучание со словами в русском языке, но различное значение.
— Вот ведь странность, — говорила Ксения Владиславу, когда вечерами они оставались наедине. — Как же тут не запутаться?! Запомнечь означает забыть на твоем наречии, это ж надо. Не знаю, когда я перестану путаться в словах…
— Перестанешь, вот увидишь, — целовал ее в кончик носа Владек, улыбаясь. — Надо совсем перейти на нашу речь в разговоре, вот и запомнишь все. Да и хватит уже на московском наречии говорить. Не в Московии уже.
Он улыбался, когда произносил эти слова, вкладывая в них совсем иной смысл, но сердце Ксении сжималось всякий раз, пропуская острый укол. Верно, она уже не в родной земле, значит, и язык пора позабыть, переменить наречие на это певучее, на ляшское наречие.
Ксения видела, как смотрят на ее одежды — неместные, московитские, когда пола плаща Владислава, укрывающая ее, распахивалась из-за ветра, и смущалась порой от той неприязни, что замечала в глазах провожающих их отряд, когда они проезжали деревни. Видела, с каким любопытством и пренебрежением встречают на шляхетском дворе, где довелось иногда ночевать Заславскому с его отрядом.
Нет, самого шляхтича, разумеется, привечали радушно, распахивая для него двери своего дома, открывая для его хоругви бочонки с медом или брагой, накрывая столы. Но вот его спутницу… Она ясно различала холод, идущий от хозяйки дома, когда ее старались как можно скорее проводить в горницу, где уже была приготовлена постель, и где только Катерина разделяла ее одиночество, слушая смех и говор из соседней горницы или, как называли ее в этих землях, гридни
Ксения сначала не придавала этому невольному затворничеству никакого значения, привыкнув с детства, что женщинам негоже быть в горнице с мужчинами и уж тем паче, делить с ними стол, пока отряд Владислава не остановился на ночлег на небольшом шляхетском дворе, встретившимся на их пути. Это был двор, окруженный уже привычным глазу Ксении плетнем, над воротами которого она с удивлением обнаружила образ по русскому обычаю.
Нельзя сказать, что в тех землях, которые они миновали за эти дни, ей не встречались дворы, где жили приверженцы православной веры. Встречались, и их было довольно много. Каждый раз душа Ксении наполнялась теплом при виде этих потемневших от времени и влаги образов над воротами, будто родичей повстречала на чужой земле.
Но удивительно было другое. По рассказам Ежи выходило, что редко можно встретить шляхту «в схизме». Многие из землевладельцев, живших здесь, почти на «околице» Речи Посполитой, были те, кто службой получил свои владения во время войны с Москвой в прошлом столетии
А потом, лелея в душе тайную надежду, Ксения тут же, едва переступив порога гридни, бросила взгляд на красный угол, заметила несколько образов, освещенных тусклой лампадкой, и быстро стала креститься, глядя на лики, улыбаясь при этом радостно. Впервые за последнее время ее улыбка коснулась не только губ, но и глаз. Ее лицо озарилось неким светом, и Владислав замер у дверей, смяв в руке шапку, которую стянул, переступив порог, залюбовавшись Ксенией. Как же она красива, его кохана! Будто создание неземное, дива дивная, его чаровница, укравшая его душу…
А затем сжалось сердце, когда он заметил, как рада она видеть эти старые, потемневшие образа, каким светом горят ее глаза. Вспомнил об обещании, что дал ей около седмицы назад, и горько стало во рту. И эту горечь не смог даже сладкий мед стереть с языка, что подала хозяйка прибывшим гостям.
