Ксения даже не успела испугаться, когда ее тело обвили крепкие руки, разворачивая ее лицом вверх, к потолку. Быть может, оттого, что она сразу узнала их тяжесть, узнала сладость губ, что уже завладели ее ртом, распознала запах тела.
— Я весь день думал о том, каково это будет ласкать тебя в мягкой постели, — прошептал Владислав ей в ухо, легко касаясь его губами, отчего по ее телу пошла дрожь предвкушения. Она подняла руки и запустила пальцы в его еще слегка влажные волосы. А потом представила, как он мылся в одной из комнат замка, как вода стекала по его обнаженной коже, казавшейся сейчас, в свете камина золотой, и кровь буквально забурлила в ее жилах, призывая ее не останавливаться. Призывая касаться его тела, наслаждаясь мягкостью кожи, призывая целовать так глубоко, как он научил ее за эти дни, призывая дарить ему свою страсть и свое тело, потеряв голову.
Владислав ушел еще до рассвета, как ни старалась Ксения удержать его подле себя подольше.
— Я должен идти, моя драга, должен идти, — шептал он, когда она, распластавшись на нем покрывала легкими поцелуями его лицо, шею и грудь. — Магда распнет нас обоих, коли застанет здесь вдвоем, и, поверь, я не шучу.
Он сумел поймать ее лицо в свои ладони, заставляя ее замереть на месте, ласково потерся кончиком носа о ее нос. Она была такая юная сейчас, несмотря на свои годы — распущенные волосы, раскрасневшееся лицо, надутые недовольно губы…
— Ныне день Архангелов
— Когда мы уедем в Белоброды? — так же шепотом спросила она, будто опасалась, что кто-то услышит их. — Когда поедем в твой дом?
— Уже скоро. Со дня на день прибудут воевода и каштелян королевского замка. Пан Матияш позвал их быть свядеками на вскрытии тастамента. Вот волю отца узнаю, и тут же уедем на мой двор, — он заправил ей за уши длинные пряди волос, что упали на его лицо, а потом провел ладонью по ее щеке. — Потерпи, моя драга, потерпи, и, обещаю тебе, все переменится.
Владислав и сам не ведал, что его слова окажутся настолько пророческими. Он ушел из спальни Ксении с какой-то странной тяжестью в сердце, будто оставляя все хорошее, что только и было в его жизни ныне за этой дубовой дверью. Едва успел одеться с помощью слуги, как рассвет окрасил край земли розовыми красками — пришло время выезжать в костел на мессу. Юзеф, с которым Владислав столкнулся во дворе, был молчалив и хмур, как темное небо над головами шляхтичей. Он едва кивнул брату, показывая, что все еще недоволен ссорой, что случилась давеча, а также ее причиной, которая одна из немногих оставалась в Замке в этот час.
Зато остальные шляхтичи, которые остались от некогда многочисленной свиты отца, встретили Владислава приветливо, улыбаясь, кто вежливо, а кто украдкой, словно еще не решив, кому из братьев отныне будет служить. Быть может, от их настороженности, а может, от того, как напряжены были пахолики Владислава, оглядывающие шляхтичей, что стояли подле Юзефа, но Владиславу вдруг показалось, что на двор неожиданно опустился некий дух выжидания, похожий на тот, что царил в воздухе перед грозой. Вроде бы еще и нет ни грома, ни ярких зарниц, но уже потемнело небо слегка, затаились и смолкли птахи, а воздух стал таким тяжелым, хоть ножом его режь.
А может, это ему показалось и от того, что даже в церкви вдруг разделились братья и их небольшие почеты — расселись по разные стороны от прохода, чтобы прослушать мессу, разделить общие молитвы. Владислав, как мог, пытался выкинуть из головы тревожные мысли о предстоящем ему вскрытии тастамента, но только губами повторял слова за ксендзом, мысленно уже обдумывая возможные пути, по которому пойдет его будущее.
Ясно, как день, что Юзеф не благоволит ему, а теперь, когда он привел в Замок Ксению, он и вовсе лишился самообладания. Взять хотя бы давешнюю ссору. Юзеф терпеть не мог мачеху и перенес свою ненависть на тех, кто не смог бы ответить ему достойно — на хлопов и попов греческой веры. А теперь вот и на Ксению…
Что, если отец не закрепил за ним права на Белоброды? Что, если рассердился на непокорного сына и лишил его того, к чему тот так не желал возвращаться из Московии? Нет, этого не могло быть. Никак не могло быть. Пан Стефан знал, как любит эту землю Владислав, как любит эти леса поля, даже мутвицы
