Теперь подведем итоги. В середине 1930-х годов, например, ясно прослеживается широкое влияние экономических идей. Они не могли не вызывать у человека тягостного чувства, что проблемы в экономике серьезны, приобретают всё более значительные масштабы и размах, а вероятность преодолеть их очень мала. Как справедливо подметил доктор Джонсон[74], «знание о том, что через две недели человек будет повешен, чудесным образом обостряет мыслительную активность»[75]. Ровно по тем же причинам люди всегда были озабочены осмыслением угроз, нависающих над экономикой.
В частности, хотя главенствующая традиция экономической теории и перестала учить, что людям грозит голодная смерть, благоденствия им она всё же не обещала. Бедность по-прежнему считалась нормой. Выбраться из нее человек смог бы за счет увеличения производимого им предельного продукта; зарплата могла бы увеличиваться с ростом эффективности, увеличения предложения капитала и предельной производительности труда. Но никто при этом не смел даже предполагать, что результатом станет нечто большее, чем элементарный достаток. Конечно, никто не мог и подумать, что возможности для подобного повышения уровня жизни не будут замечены. Напротив, ослабление усилий в этом направлении почиталось бы за крайнюю социальную безответственность. Ведь и без того великая бедность увеличилась бы от этого еще больше – причем без каких бы то ни было объективных на то причин. Человеку совестливому и сострадательному необходимо выступать за то, чтобы эффективность повышалась всеми доступными средствами. Довольствоваться меньшим означало бы полнейшую черствость и даже жестокость.
Нищета также усугубляется сильным неравенством в доходах. Низкий уровень потребления у бедняков отчасти является результатом нарочитой роскоши и, как следствие, высокого уровня спроса со стороны людей богатых. На всех не хватает, и в результате бедные остаются в нужде, а богатые потребляют сверх меры. По возможности нужно было бы что-то предпринять для смягчения неравенства, ведь ни один совестливый человек не останется равнодушным к социальной напряженности и конфликтам, которые она порождает и, похоже, продолжит порождать даже на фоне всё большего осознания пролетариатом своего ущемленного положения. Но можно ли радикально изменить эту ситуацию?
Наконец, оставалась еще одна серьезная угроза – личная незащищенность человека. Увольнение рабочего, разорение фермера, банкротство предпринимателя – всё это в рамках конкурентной модели было не просто делом времени и случая, но неотъемлемой частью экономической системы.
Эта незащищенность лишь усугублялась под бременем всё более разрушительных депрессий, а в 1930-е наступила самая опустошительная из них – Великая депрессия. Она вызвала особую тревогу еще и тем, что опровергла положения современной на тот момент экономической теории, которая полагала, что выход из кризиса осуществляется за счет саморегулирования рыночной экономики. Получалось, что саморегулирование делает депрессию подобного масштаба неизбежной, и уже в силу одной этой неизбежности ситуация становится невыносимой.
Очевидно, что очень многое заставило заострить основное внимание общества именно на трех факторах: производительности, неравенстве и незащищенности – и поставить их во главу угла. Представители главенствующей традиции сделали вывод, что в конечном итоге всё наладится само собой, но, несмотря на это, с обоих флангов – и слева и справа – зазвучали критические голоса, утверждавшие, что этого не произойдет. С правого крыла эхом повторялись слова социал-дарвинистов: борьба за выживание не только неизбежность, но и благо. Из марксистского же лагеря вместе с громовыми раскатами раздавались грозные предупреждения: неравенство и незащищенность в дальнейшем будут лишь нарастать, покуда в конце концов их жертвы не сокрушат до основания всё здание капиталистической системы, похоронив под обломками немногочисленных избранных обитателей его верхних этажей.
Вообще-то экономисты всегда обращали свое внимание на такие вопросы, как производительность, неравенство и незащищенность. Но никогда еще эти темы не становились предметом столь пристального внимания и изучения, как это случилось в 1930-е; но оно и понятно, ведь экономика находилась на дне глубокого провала, откуда ей предстояло подняться – правда, неизвестно каким образом – на вершину благополучия. Теперь мы наконец одолели этот подъем. Но, по большому счету, проблемы у нас остались прежними. Впрочем, это и не удивительно. Это тот самый случай, когда можно ожидать, что расхожая мудрость утратит связь с реальностью. И она нас не разочаровала.
Нельзя сказать, что все эти изменения никак не повлияли на общепринятые взгляды. Напротив, они подверглись сильной корректировке, особенно в вопросах неравенства и незащищенности. К этому я сейчас и перейду.
