– Не расстраивайтесь, Лёкинель, – сказала она, подойдя ближе и мягко погладив его по плечу. – Лекарь не может спасти всех. Тем более, когда дело касается души. Давайте лучше помолимся за несчастных вместе.
Она сложила руки в молитвенном жесте и со всей искренностью принялась читать полагающиеся в таких случаях слова.
– Будь прокляты все молитвы, – прорыдал эльф, пряча лицо и сотрясаясь всем телом. – Что за прелесть вам всем посвящать себя богам? Почему не живете, как люди?
Ингрид опешила и прервалась, удивленно на него глядя.
– Прямо у Лёкинеля на глазах прыгнула, – продолжал сокрушаться эльф. – Руки раскинула, как птица. Не слышала его совсем. Он кричал ей: бог не хочет твоей смерти! А она: я, мол, не умру. Я – чистая душа и жертвую только тело. И – раз – с крыши. На камни. И лежит: рука вывернула, лицо не на ту сторону. И улыба-а-ается…
Он снова глухо зарыдал. Ингрид и сама почувствовала острое жжение в носу и часто заморгала.
– Все мы уйдем к богам, – сказала она, неловко обнимая мастера и гладя его по плечам. Отрезанная голова влюбленного, молча наблюдавшая за происходящим, тоже состроила сочувственную рожу. – Она ушла счастливой. Мы должны этому радоваться.
– Но она была так молода! – взвыл эльф. – Лёкинель бесполезен. Увольте его, Ингрид, увольте! Какой прок от Больных душ мастера, если он юную девицу от смерти отговорить не смог?
– Я вам лучше премию выпишу, – сказала Ингрид, похлопав его по спине. – За вредность.
Эльф снова зарыдал, но теперь уже без слов. Ингрид еще некоторое время посидела с ним, легонько похлопывая беднягу ладонью и слушая, как рыдания постепенно переходят в нытье. Арнольд тоже подполз-перекатился поближе и сочувственно облепил ногу мастера. Потом в гостиной раздался шорох. Ингрид проводила взглядом крадущегося обратно Тео, сделала ему «страшные глаза»: мол, почему тоже не утешаешь? Тот сделал знак «чур меня» и скрылся у себя в лекарской палате. Предатель.
– Рекомендую лечить подобное вином и бабами, – сочувственно сказала голова. – Кстати, знаю в городе один бордель. Там такие девочки…
Почти утихшие рыдания эльфа возобновились с новой силой. Ингрид возмущенно уставилась на непрошенного советчика.
– А что? – удивилась голова. – Мне раньше всегда помогало. Бывало, придешь туда – уставший, расстроенный. А они тебе – и улыбки, и ласку. Лучше всякой жены. И с детьми, опять же, не возиться.
Лёкинель вдруг вскинулся, отвесил голове «леща» и умчался в свою комнату на втором этаже.
– Импотент, – уверенно заявила голова, из положения лежа на боку глядя ему вслед. – Нормальный мужик побежал бы в бордель.
– Ну кто вас за язык тянул? – возмутилась Ингрид, тем не менее помогая голове принять вертикальное положение. – Видите же: человеку плохо от ваших советов.
– А что плохого в борделе? – не поняла голова. – Сам же говорил, что устал от того, что девицы больно много в богов веруют. Так в борделе…
– Слушайте, – возмущенно вскинулась Ингрид. – Вы от женщин пострадали, а теперь других на неверную дорожку толкаете. Боги учат любить ближнего…
–… так и я о чем, – попыталась было перебить голова.
– Любить, а не совокупляться, – сурово уточнила Ингрид, уперев руки в боки. – Вот если б вы соблюдали законы божии, никто бы вас не проклял.
На это голове было нечего возразить. Разговор был исчерпан, и Ингрид решила подняться к себе – не бежать же за Лёкинелем в его комнату.
– Присмотрите за приемной, – велела она, поднимаясь. – Все равно вам пока заняться нечем.
– Конечно, госпожа, – без проблем согласилась голова, окидывая гостиную хозяйским взглядом. – Кстати, меня зовут Анжи. Если вам будет интересно, я знаю уйму увлекательных историй и умею петь колыбельные. И разбираюсь в женском белье. И в искусстве любви. Только позовите – всегда к вашим услугам!
Последние слова Анжи уже прокричал уходящей наверх Ингрид. «Еще один извращенец, – со вздохом подумала девушка. – Вот к чему приводит человека похоть: от одного любителя женских прелестей только глаза остались, от другого – голова».
Заходя к себе, она надежно закрыла двери и окна, чтобы Арнольд не прокрался. А потом, немного подумав, сняла чулки, связала их подарочным бантиком и положила под кровать: все-таки, скупость – грех ничем не легче похоти, и с ним тоже следовало бороться.
Следующее утро обошлось без Арнольда и Юхры. Ну, почти.
– Аиии! – взвизгнула Ингрид, за завтраком обнаружив в кастрюле вместо каши глазастую массу. – Какого…?
