Иногда Патрисио думал, не слишком ли много и сильно мы чувствуем. Он смотрел на котят, лежавших рядом со своей матерью, собаку, дремавшую на солнце. Может, с людьми что-то не так, думал он. Какая-то видовая ошибка, из-за которой нам чересчур тяжело жить самим по себе. Он иногда чувствовал это, когда курил с друзьями и вдруг начинал сомневаться, его ли рука держит косяк. Или, может, ею руководит какой-то дух или кучка спор, случайно попавших в мозг. И он сам тогда был не более чем немощным эхом, непроизвольным повторением чужого слова. Иногда он делился этими мыслями с друзьями, и они помирали со смеху. Нормальная трава, чувак, говорили они. Передавай, а то ты уже говоришь, как твой папаша. Он тоже смеялся, у него был другой характер, не такой, как у отца. Возможно, вид эволюционировал и каждое новое поколение было дружелюбнее предыдущего. Возможно. Но сестра опровергала это предположение. Иногда он видел, как она изобретает ловушки и гоняется за мышами по двору, а поймав, несет их в подарок котятам. Еще иногда он слышал, как она смеется в одиночестве, рассматривая в свете от экрана мобильного насекомых и головастиков, ею плененных и помещенных в пластиковую бутылку. Однажды он отругал ее за ящерицу, которую она поймала для Маслика, а потом задумался, действительно ли плохо то, что делает сестра с живностью? Все живут, поскольку пожирают друг друга, думал он потом с косяком в руке, не спеша передавать его, продлевая ощущения, которые походили на вечное подскакивание мяча на ноге. Это значило думать? Отдалиться от самого себя? Всё живет, заглатывая воздух, воду и время, может, и болезнь делает то же самое с его отцом? Или это просто процесс завоевания микроорганизмом более крупного органа? Как если тебе не повезло родиться ящерицей и попасть в руки жестокой девочке. Жизнь без прикрас. Осознание, что сегодня мы играем в мяч, который завтра лопнет, что река бежит далеко, пожар пожирает леса, коровы испражняются, и в их помете растут мухи и грибы, и деревья, и млекопитающие, которые едят друг друга и тоже испражняются, все разные, каждый по отдельности, но, в конце концов, добыча одного огня.
— Эй, Пато, хорош, передавай уже.
Патрисио уронил мяч. Увидел, как тот покатился и ударился о пустой загон для кур. Потом упер руки в боки и посмотрел на небо. Приближалась вереница серых туч. Налетал ветер. Становилось холодно, а потом вдруг опять жарко. Странная погода. Возможно, вечером будет дождь. А может, и нет.
В общине ходили слухи, что пророк совсем плох. От странной болезни у него открывались на теле раны, которые источали ужасный запах. Только Бальтасар мог видеть его лично, когда кормил жидкой овсянкой с вареными яблоками и протирал тонкими сатиновыми салфетками. Омывая его ноги, он просил Педро много не разговаривать, поберечь голос для главного. Его проповеди, в отличие от него самого, набирали силу. Община богатела благодаря новым прихожанам и продажам Компендиума, число которых всё росло. В последнее время на проповедях Педро церковь наполнялась до отказа.
Молодой настоятель и лидер общины не видел в этом противоречия с положениями своей доктрины, которые сводились к пяти основным и единодушно принятым правилам[14]. Однако всё это не слишком нравилось его учителю. Время от времени отец Контрерас с присущим ему благоразумием напоминал Бальтасару, что вера не может быть орудием спекуляции. Но некогда смиренный ученик с каждым разом всё меньше внимания обращал на увещевания учителя, и они всё больше отдалялись друг от друга.
В тот день, когда члены общины последовали за ним, чтобы строить храм в Ла-Пуэрте, жизнь Бальтасара Санчеса изменилась навсегда. Его растила бабушка, оберегая от бешеного отца-алкоголика, который, выйдя из тюрьмы, твердо решил вернуть себе сына. Он был настойчив. Оставлял ночью под дверью странные подарки, игрушки, игнорируя все запреты на приближение. Бабушка прятала мальчика, отсылала его в комнату, запирала дверь на ключ, покрепче сжимала четки в руке, молясь, чтобы телефон экстренной службы в нужный момент не оказался занят.
Однажды вечером юный Бальтасар вышел из пекарни на улице Санта-Крус, где работал. Он сел на автобусной остановке, глядя в землю, и мысли заплывали в его голову одна за одной, как рыбы в садок, но там, внутри, уже снова начиналась суровая зима. Вдруг его внимание привлекла группа людей рядом с навесом. Все они были хорошо одеты. Казались веселыми, обнимались и обменивались пожеланиями, как одна большая семья. Один из них, сгорбленный пожилой господин с улыбкой от уха до уха, заметил, что Бальтасар смотрит на них, и, перейдя через дорогу, подошел к молодому человеку. Бальтасар занервничал, закрутил головой в надежде увидеть подъезжающий автобус, но было поздно. На следующей неделе начинающий пекарь, кашляя и энергично потирая руки, чтобы согреться, стучал в железную дверь, за которой собиралась община. Он прижимал язык к зубам, проводил им сначала по твердому, а потом по мягкому нёбу, и снова старался забыть о нем и оставить бездвижным на месте.