– Отключаешься то есть. А что, если такое случится посреди улицы? Откуда людям знать, как тебе можно помочь?
– Я всегда ношу с собой паспорт, телефон моего лечащего врача и записку о низком уровне сахара.
У него был план на случай обморока и, похоже, ни малейшего представления, насколько это было странно. Я обвела рукой его фигуру.
– То есть для тебя предела погрешности не существует?
Он вытаращился на меня. Я не могла взять в толк: что бы я ни говорила про еду, все не так.
– Ладно, – сказала я. – Съешь хоть это и пудинг, тогда я тебя тут не брошу.
Он положил вилку на стол и уставился на меня.
–
– Чего это?
– Ни слова о моей комплекции, а сама едой шантажируешь. Если у кого-то расстройство пищевого поведения, надо поддерживать…
– Типа, «сынок, если хочешь обратно в машину, доедай и не вякай».
Он оторопел. Я видела по выражению его лица, что про меня ему рассказывали много гадостей, в чем он сомневался, но теперь-то поверил.
– Зачем ты меня сюда затащила?
Я улыбнулась.
– Финдлей, у меня двое детей. Ты меня за дурочку держишь?
Он ужасно оскорбился.
– Я наслышан о твоей агрессивности.
– Мои дочки и то лучше умеют.
– Что именно?
– Затевать ссоры, чтобы увильнуть от ужина. Я нянчиться с тобой не буду. Ешь, или останешься тут. Решать тебе. Мне так и так по барабану.
Мы сидели, пялились друг на друга и в бешенстве жевали, молча сочиняя оскорбления с упреками в такт джиге, кружившей над нами.
Я помнила, что в Крианлариче есть железнодорожная станция, километрах в пятнадцати дальше по шоссе. Там я могла бы высадить его, а через час он уже оказался бы в Глазго. И я бы от него избавилась. Только оделся он слишком легко, чтобы в ноябре стоять на бетонном перроне. Я не сомневалась, что тогда в машине он отключился, а если это повторится под открытым небом на станции, когда он будет один, найдут его только на следующий день. Он запросто может погибнуть от переохлаждения.
На его половине стола завибрировал мой телефон, и он вернул его мне. Эсэмэска с номера Джесс.
Я написала в ответ:
–
У меня аж сердце екнуло и оборвалось. Вот это уже от нее.
Я ответила:
«Ок». И смайлик в виде пловца.
Мне до ужаса хотелось поговорить подольше, но я не стала больше ничего писать вдогонку. Они уже наверняка в постели. Я пролистала вверх перечитать наши старые эсэмэски. Ей не разрешалось уносить телефон из дома, он был только для игр. Я искала эсэмэску, чтобы прочитать было приятно, подлиннее и со смыслом. Но таких не нашлось.
К нам подошел официант с овальной тарелкой в руках и обратился к Фину. Шеф-повар приготовил для него веганские обжаренные овощи, надеется, что Фин не возражает, они с нас ничего не возьмут, а шеф-повар добавил, что он только рад, он все равно был свободен и экспериментировал с новыми блюдами. Они поболтали о веганстве.
Как анорексик, которому подали второе блюдо, Фин держал себя весьма достойно. Он попробовал и сказал, что все изумительно, просто потрясающе, и попросил встречи с шеф-поваром. Официант привел его. Тот оказался бледноватым парнем с бритой головой и татуировкой в виде игральных костей на шее. Весь взмокший от волнения, он разговорился с Фином и сказал, что тоже веганит или хочет веганить, я не прислушивалась. Не понимаю, зачем задвигать монологи о том, чего ты не ешь, как будто это правда интересно. В общем, они там мило трепались, но меня это никак не касалось.
Я копалась в телефоне, разглядывая фотографии на сайте «Смерть и
Гарольд Дж. Вебб стоял в одиночестве посреди нью-йоркской улицы. Приземистый, с усами как у моржа, в сером сюртуке-визитке и таком же котелке, в руке он держал трость с серебряным набалдашником. Он смотрел прямо в объектив, и за девяносто лет его вспыльчивость ничуть не потускнела.
Черно-белое пунктирное фото из одной газетной статьи.
Фотограф застал женщину врасплох.
