На лестницах было очень тесно. Возле касс толпился народ, повсюду были «ходунки» – так Майкл прозвал тех пассажиров, кто скорее плелся, чем шел, или нес сумки в обеих руках, или еще почему-либо занимал много места. Наконец он пробрался сквозь турникеты, спустился по эскалатору на платформу Северной линии – и обнаружил, что и там толпа; Майкл пропустил два поезда, прежде чем сумел влезть в вагон. К счастью, в нем было чуть посвободнее, так что оставалась возможность дышать. Он стоял в поезде, следовавшем до станции «Лондон-Бридж», слушал на айподе Джилл Скотт, читал рекламу над окнами, изучал схему метро, посматривал на окружающих, но слишком нервничал, чтобы пытаться угадать, куда они едут: вот мужчина с гитарой, в замшевых ботинках; вот другой мужчина, с ярко-зелеными бровями, то раскрывает, то складывает лист бумаги, неслышно читает с него слова. Майкл обнаружил, что если концентрироваться на этих мелочах, на замшевых ботинках, на зеленых бровях, то ему не так тяжело находиться под мостовыми, – хотя главным образом он думал сейчас о Риа, поджидающей его дома, об утекающих минутах: 17:54, 17:56, 17:58. В 17:59, словно решив довести Майкла до белого каления, поезд понемногу замедлился и остановился где-то возле станции «Саутуарк».
Их окутал мрак. Настала полная тишина. И ни слова от машиниста. Вздохи, цоканье языком, шебуршение, скрежет зубов. Майкл взмок. Пассажиры потирали шеи, чесались, складывали руки на груди. Где-то в туннеле, вдалеке, что-то содрогнулось. Потом тряхануло где-то поближе. Люди начали переглядываться. Новое содрогание, еще ближе, и вот дверь в одном конце вагона открылась и вошел скверно пахнущий мужчина в грязном пальто. Держась за два вертикальных поручня там, где начинались ряды сидений, он прокашлялся и произнес следующую речь:
– А теперь послушайте-ка меня минутку. Я не пьяница, не наркоман, ничего такого. Я безработный, мне нужно помогать больной жене, в прошлом году потерял работу, а потом стал бездомным, потому как не мог платить за квартиру и все такое… Я ж говорю, я не пью, не колюсь, ничего такого, у меня просто трудности, сами понимаете, у всех такое бывает… Чтоб мне сегодня вечером поесть и покормить семью, мне надо собрать шесть фунтов. Денег у меня нету, но вас тут вон сколько, вы можете помочь с едой, даже если дадите всего по два-три пенса… Я не всегда так делаю, честно. Только если больше некуда податься. Спасибо, что выслушали. А если вы меня не смогли услышать – стало быть, не захотели.
Он зашаркал по вагону, выставив перед собой пакет, чтобы туда бросали монетки, и кое-кто так и поступил, в основном в противоположном конце вагона. Майкл дал ему два фунта. Поезд снова тронулся, попрошайка прошел в следующий вагон, и наконец они подъехали к «Лондон-Бридж». Майкл выскочил в открывшиеся двери, пропетлял между «ходунками» (сколько же вокруг «ходунков»!), взлетел по эскалатору, проскочил череду туннелей и проходов, казавшуюся бесконечной, так что у Майкла возникло ощущение, будто он никуда не движется и больше никогда никуда не попадет. Он миновал музыканта, игравшего на гитаре
Пианист уже занял свое место. Из стереосистемы несся хайлайф. Дети, которым предстояло выступать, сидели на полу перед сценой, в то время как их матери, отцы, тети, дяди, бабушки, дедушки занимали детские стульчики в зале, и взрослые ягодицы, обтянутые джинсами или легинсами, нависали над краями тесных сидений. В помещении было жарко и становилось все жарче, покуда люди занимали места, приходили все новые зрители, становясь позади, прислоняясь к гимнастическим лесенкам вдоль стен или оставаясь в коридоре, когда в зале уже не осталось свободного пространства: так поступил Майкл, явившись посреди представления. Все окна были открыты и тем не менее запотели. Здесь царило ощущение яркого, всепринимающего хаоса, восторженного ожидания, к которому примешивались ароматы из соседнего зала.
