Обычные люди полностью

– Погодите, через минутку приду, – произнес он.

– Эй, нельзя останавливаться на заправке, когда везете пассажиров! – возмутилась Мелисса.

Он все равно наполнил бак и отправился к киоску. Оплачивать полную стоимость Майкл отказался, при полной поддержке Мелиссы:

– Мы – ваши клиенты, а не ваши дружки.

Глядя на нее в зеркало заднего вида, водитель сообщил:

– Вы, гляжу, из Нигерии.

– Я наполовину нигерийка.

– По матери или по отцу?

– По матери.

– Я так и знал. – Он хмыкнул. – Вы прямо как моя жена. С ней вечно проблемы.

Он еще немного похмыкал, а потом с той же лихостью повез их в сторону Темзы, вдоль широкого асфальтового полотна трассы А2, затем свернул на съезд, ведущий к арене O2, и перед ними возник этот неудачный Купол тысячелетия, из которого торчала дюжина желтых столбов, словно чудовищные и очень болезненные иглы для акупунктуры, нацеленные в определенные точки Солнечной системы в ожидании сигналов от инопланетян. Столько надежд возлагалось на это сооружение на рубеже веков: что оно станет могучим, броским, каким-то научно-фантастическим – и в итоге создатели переборщили с футуристичностью, напрочь позабыв о красоте. После всего ажиотажа эта штука вызвала разочарование, и в начале нового столетия некоторое время никто вообще не знал, что с ней делать. Что делать с пустым дискообразным космическим кораблем общей площадью 80 тысяч квадратных метров, приземлившимся в уродливой бетонной пустыне близ автострады А2? Что же еще? Только отдать его музыке, и пусть музыка заставит его петь. Здесь, в этом колоссальном пространстве, в этих нескончаемо растянувшихся залах, поп-звезды и эстрадные певцы, эти ангелы современной эпохи, дарили слушателям свои голоса. Здесь Принс исполнял «Kiss» в белых сапогах на высоком каблуке. Здесь Spice Girls вернулись на сцену и выступали семнадцать вечеров подряд. Тут на увитой цветами трапеции качалась Бейонсе с развевающимися локонами. Комплекс O2 стал своего рода Уэмбли для южного берега, и акустика здесь была лучше, а самая лучшая – в IndigO2, зале поменьше, где выступали божества пониже рангом, не для стадионов, нишевые исполнители: любители романтичного регги, воскресители ритм-энд-блюза, джаз-хип-хоп-соул-дива из Филадельфии по имени Джилл Скотт – она-то как раз и стояла здесь, покачиваясь в зеленом дыму и туманном свечении, когда Мелисса с Майклом вошли в зал.

– Это Джилл, – сказала Мелисса.

– Точно. Это Джилл.

Она была певицей их ранних дней. Музыкой их дворца, седьмого неба. Она просачивалась сквозь комнаты – ее медовая патока, ее любовные стоны, ее хип-хоповские ритмы, которые то нарастали и бурлили, то снова замедлялись или вообще исчезали. Джилл Скотт посверкивала перед ними в бледно-зеленом дыму. Он поднимался с поверхности сцены, что-то шептал ее пышным афрокудрям, окутывал музыкантов. Бэк-вокалисты, все облаченные в черное, исполняли госпел-тустеп, прищелкивая пальцами. Пианист парил в джазе, а Джилл плавно пританцовывала – полная талия, широкая американская улыбка, глубокий и сладкий голос. Даже издали было видно, как блестят у нее глаза. Огни стали розовыми, потом желтыми. Она пела «Do You Remember». Между песнями она проговаривала слова-связки, причем голос ее не прерывал мелодии ни когда она пела, ни когда говорила.

Слушали ее поклонники соула и фанаты хип-хопа, афроцентристы в тюрбанах, любители нового джаза. Парочки покачивались, опьяненные звуком. Тут были и одиночки, они впитывали ее мудрость, – мужчины в дорогих рубашках, ищущие женщин, знающие, что как раз в таком месте их можно найти, что Джилл раскроет их, подогреет их изнутри. Джилл обладала этой властью – сотворить целый мир, своей сладостью, своей девичьей сущностью, мягкой, податливой, всецело женственной. Иногда она пела жестко: «хочу, чтоб меня любили», иногда гитары замирали, и она понижала голос до шепота – и, если закрыть глаза, каждому почти казалось, что она шепчет на ухо только ему. Они слушали, вращаясь вокруг ее оси. Тромбон звучал исподволь, как с подводной лодки. Трубы сыпали золотые водопады.

Посреди одной из песен Мелисса почувствовала на своей талии ладонь Майкла. Он хотел потанцевать с ней. Мягко обхватив ее руками, он повел ее, стоя позади, она – спиной к нему. Но здесь, даже здесь, в этом музыкальном мираже, что-то было не так. Они танцевали не так. Вообще-то они с ним никогда не танцевали совсем правильно, потому что по-разному воспринимали ритм. Мелисса ему подчинялась, он направлял ее, она танцевала в такт. А Майкл погружался внутрь ритма и выделывал что-то свое, медленнее такта, что-то расслабленное и небрежное, словно верил, будто его внутренний ритм важнее, чем ритм музыки. Поэтому, покачиваясь в танце, они покачивались не как одно целое. Их тела слегка терлись друг о друга, в них сквозила принужденность. Где-то в середине песни музыка снова замедлилась. Трубы притихли, ударные присмирели, фортепиано растворилось. Луч голубого света сосредоточился на Джилл. Она снова собиралась говорить.