– Девушки, – произнесла она. – Парни. Хочу вам кое-что сказать. Можно мне вам кое-что сказать? Идите-ка сюда… поближе…
Зрители замерли. Стоя посреди огромного диска стадиона, Джилл словно держала их всех в своей ладони. Их окутывал ее свет.
– Сегодня, – продолжала Джилл, – перед вами стоит разведенная женщина.
Музыка ненадолго взвихрилась – и опять улеглась.
– Да… Я была замужем и отдала ему все мое сердце… Я отдала ему
– Что? – вскрикнули женские голоса.
– Он ушел в дом к другой. Хм… да-да. Вы подумаете, что ему надо бы знать: мне нет равных, нет любви прекраснее, чем моя… – Джилл уже снова пела
Она обращалась ко всему миру, но казалось, к ним двоим. Этот момент стал самым громким – громче труб, громче тромбонов, даже громче финала, когда Джилл вышла на бис. Та самая музыка, которая некогда свела их, теперь призывала их расстаться. После этих слов они больше не танцевали. Майкл отправился к барной стойке, а Мелисса тем временем смотрела вокруг, на других людей, другие пары, других мужчин – и думала. Слова Джилл раскачивались на качелях в заднем дворике ее сознания, взад-вперед: «Перед вами стоит… разведенная женщина…»
Домой они ехали тихо, очень тихо. Никаких ласк на заднем сиденье. Каждый переживал свое опьянение в одиночку, и оно быстро проходило. По мере приближения к Белл-Грин разочарование от вечера все больше крепло. Оно ощущалось и в безрадостной, блеклой мрачности торговой улицы, уходящей под уклон в сторону Кента между недвижных манекенов в подвенечных нарядах. Вышки вдали обрезал опустившийся густой туман, он облепил их сверху, оставив от каждой всего половину. Мужчина и женщина, ехавшие на заднем сиденье такси, были совсем как эти две вышки, в своей отдаленности друг от друга, в своей отдельности, он был – Бьюла, она была – Хрустальная, и в этом обманчивом тумане казалось, что их ничто не сможет объединить, что они уже не сольются в одно. Такси повернуло на Парадайз-роу и остановилось у номера тринадцать. Дом пялился на них своей узкой физиономией, двустворчатые окна глядели сумрачно, зловеще, они были плотно затворены, чтобы не пустить внутрь холод.
Хейзел полудремала на диване перед включенным каналом «Музыка-4», где орава девушек в бикини млела от мускулатуры рэпера Нелли. Заслышав их шаги, она встрепенулась.
– О, привет, вы приехали. Я вырубилась. Как все прошло?
– Хорошо, – ответили они оба, и лица у них были напряженные, как у той пожилой пары в ресторане.
– Мы ходили послушать Джилл Скотт, – добавила Мелисса.
– Да ну? Ах да, я слышала, что она выступает. Ну и как, удачный был концерт?
И пока оба рассказывали, какая Джилл потрясающая – этот голос, эта дерзость, эта поэзия, – между ними нарастала давящая докучная тяжесть, напоминая о том, что, как все они знали, теперь нужно проделать, наверху, в красной комнате, о запоздавшем плавании, о тонущем корабле. Хейзел стала собирать свои вещи: лак для ногтей, меховую шапку, красное пальто.
– Кстати, – проговорила она перед уходом, – Риа что, ходит во сне? Я увидела, что она стоит сверху на лестнице, окликнула ее, но мне показалось, что она не слышит. Я, конечно, ее отнесла обратно в постель и все такое, она в порядке, просто это немного странновато.
Вскоре она уже ехала к себе на запад по своему навигатору (который заработал) и мечтала о Пите, одновременно надеясь, что этим вечером поспособствовала укреплению романтической любви в городе Лондоне. А между тем ее шоколадная пара беспомощно стояла в коридоре, обремененная предстоящей задачей.
– Схожу проверю, как они там, – сказала Мелисса.
Когда она поднималась по лестнице, перед ней снова мелькнул образ Лили под потолочным окном, только на этот раз там стояла Риа, спящая, не слыша оклика Хейзел. И Мелисса была рада отвлечься. Она надеялась услышать тоненький плач Блейка, на что-нибудь срочное, что позволит пойти на попятную, но дети спокойно раскинулись на своих хлопковых простынях, глубоко и ровно дыша. Блейк лежал на животе, открыв рот, выставив одну ручку вперед. Мелисса поправила ему одеяло, потому что в комнате было холодно, холоднее, чем обычно, особенно у дочкиной кровати, которая стояла возле окна. Глядя на нее – совершенно неподвижные полукружья ресниц, узкая долька лунного света на щеке, – Мелисса страстно хотела утонуть в свежести и новизне первых лет жизни, провалиться в их невинность. Желание было так сильно, что на мгновение ей показалось, будто она падает в тело Риа и уже не понимает, в чьем сознании обитает. Уходя из комнаты, Мелисса ощущала легкую, но отчетливую печаль, заставившую ее оглянуться: печаль оттого, что она сама уже не обитает в этой детской. Ее ждет Майкл.
