А вот слепота Корнелиуса, отца Мелиссы, была живой. Она затронула лишь один его глаз, левый, и возникла недавно из-за ускорившегося развития глаукомы. Благодаря другому глазу Корнелиус продолжал жить своей обычной жизнью, которая длилась уже восемь с половиной десятков лет. Привычные действия были развешаны на воображаемой веревке в аккуратной, поддерживающей последовательности: проснуться, посмотреть телевизор, покурить, побриться и одеться, покурить, посмотреть телевизор за обедом, покурить, посмотреть телевизор за ужином, покурить, лечь спать, покурить среди ночи, если вдруг проснешься. В бо́льших масштабах существовала Пасха, дни рождения и, конечно, Рождество. Рождество было самым важным, хотя Корнелиус теперь жил один; оно отмечалось в точности так же, как раньше: обильными украшениями из бумаги и мишуры. Пользуясь всего одним глазом (правда, делавшимся все зорче после кончины напарника), с помощью Адель, старшей дочери, жившей по эту сторону Темзы, в третью неделю декабря Корнелиус выставлял все коробки с игрушками на обеденный стол и проверял их содержимое. Забираясь на стремянки, они протягивали пестрые узорчатые нити – те пересекались под потолком, оборками покрывали карнизы, покорные удерживающим их канцелярским кнопкам. Корнелиус не сумел бы справиться с выпавшей кнопкой или провисшей гирляндой, поскольку жил один, так что кнопки они вбивали молотками. В коридоре вешали праздничные китайские фонарики. Над камином протягивалась цепочка рождественских открыток от оставшейся родни, живущей на севере. И все это держалось в таком виде не дольше чем до полуночи с пятого на шестое января, то есть, разумеется, двенадцатого дня Рождества. Тогда Адель возвращалась, чтобы помочь Корнелиусу снять украшения.
У Адель было двое детей – Уоррен и Лорен, девятнадцати и семнадцати лет. Все они навещали Корнелиуса 26 декабря, в День подарков: приходили Кэрол со своим пятилетним сыном Клэем, Мелисса и Майкл с Риа и Блейком и, наконец, Элис – их матриарх, их связь с родиной, теперь тоже жившая одна, в небольшой квартирке в Килберне. Они с Корнелиусом сохраняли теплые отношения ради таких вот праздничных семейных сборищ. Давно канули в прошлое дни устрашающей диктатуры Корнелиуса, когда он властвовал в доме с помощью жесткой дисциплины и больших количеств алкоголя. Теперь он был просто иссохший седой старик с повышенной тревожностью, и все старательно делали вид, что ничего подобного никогда не случалось. Корнелиусу нелегко было с этим справляться: внезапно нахлынувшая толпа народа, их странная городская речь, невыносимое массовое перемещение кухонной утвари и других домашних вещей, которые он отчаянно хотел видеть на их законных местах. Обычно он шаркал по комнатам со своей тростью, подбирал разные предметы и сердито спрашивал гостей, принадлежит ли им эта вещь. Попутно он выпивал немало вина, отчего губы его постепенно делались лиловыми, и докуривал каждую сигарету до полного конца. В воздухе стоял запах табачного дыма и влажной штукатурки. Ковры семидесятых с завернувшимися углами, словно вопили о прошлом.
Сейчас он сидел в своем зеленом кресле, установленном строго напротив телевизора, у его ног лежал пуфик, обтянутый сморщившейся кожей, а рядом стоял невысокий столик, на котором Корнелиус занимался делами: обедом, ужином, протиркой бифокальных очков с одной линзой, распаковкой подарков с помощью ножниц. Риа сидела на полу возле него, как часто бывало, когда они сюда приезжали. Она относилась к нему с необузданной жалостью, почтительностью и восхищением. Он был такой старый. Он не мог прыгать. Не мог бегать. Он был как старая улица, долго поливаемая дождем и посыпаемая градом, исхоженная, изъезженная. По всему его лицу виднелись рытвины и вмятины. Руки были в серых венах, словно в потеках ртутной лавы, и тоже казались слепыми. Время от времени Риа с любопытством наблюдала за ним, но Корнелиус словно не придавал этому никакого значения.
Уоррен и Лорен сидели на подлокотниках дивана, а Мелисса и Кэрол – между ними. Женщины говорили о йоге, о том, сколько времени нужно удерживать позу воина первых серий. Майкл расположился у обеденного стола за перегородкой, попивая пиво и играя с Блейком, а Элис и Адель находились на кухне вместе с Клэем. Работал телевизор. Беседы поднимались и опадали. Лорен говорила о планах на свое предстоящее восемнадцатилетие.
– Закажу лимузин, – сообщила она. – Розовый.
Риа спросила, что такое лимузин.
– Это такая дурацкая длинная машина, в которой сидят всякие сучки, – ответил Уоррен. Он был одет в красную толстовку с надписью «Золотоискатель».
– Кто это – сучки?
– Пожалуйста, Уоррен, выбирай выражения, – попросила Мелисса.
Она терпеть не могла этот дом. Всякий раз, приезжая сюда, она старалась не слишком задерживаться; ей было тяжело напрямую общаться с отцом: она по-прежнему видела отблески грозы в его глазах. В детстве казалось, что эта гроза может разрушить весь дом, словно он стеклянный. Всегда было легче, если рядом находилась Кэрол.
