И ты плывешь в сплошной, кромешной тьме, стараясь не потерять огонек на твоем маленьком кораблике, тебя качает волной из стороны в сторону, ты не видишь решительно ничего, и то и дело натыкаешься на медуз. Все тело жжет, тебе холодно, и очень хочется остановиться, и понять, что вообще происходит — но останавливаться нельзя ни в коем случае.
Никогда, ни одного рассвета в своей жизни я не ждал с таким нетерпением, как того рассвета на Ла-Манше. Казалось, что с приходом солнца все изменится, жизнь наладится, а заплыв неожиданно и успешно закончится. А рассвет все не настает, и не настает. Мы ждали, что он наступит около пяти утра, и до рассвета я плыл долгие пять часов. И когда на горизонте где-то слева вдруг показался все-таки оранжевый косматый край солнца, я обрадовался так, будто заплыв уже позади.
На очередной остановке для питания я впервые оглянулся назад. Выходящее солнце осветило волны, которые ночью были черными, а утром стали свинцовыми. Английский берег — знаменитые белые скалы Дувра — был совсем рядом, буквально рукой подать. Ощущение было такое, будто я и не плыл всю ночь.
Настроение, однако, мне тут же поднял брат, спуская на веревке очередную порцию питательного коктейля.
— Они говорят, ты очень хорошо идешь. Прошел почти половину дистанции. Если будешь плыть в таком же темпе, часов десять уйдет на все.
Мне захотелось победно закричать от радости. Половина дистанции позади! Это уже значило, что я тут не случайно. Я вышел на Ла-Манш, и прошел уже половину дистанции, и я еще свеж и полон сил!
Я расслабился. И совершенно напрасно.
С рассветом поднялась волна, о которой нас предупреждала команда еще до заплыва. Задул северо-западный ветер. Сам ветер я почти не чувствовал, но волна была ощутимая. Она сильно сносила в сторону, била спереди и слева. Весь пролив, куда ни кинь взгляд, был покрыт рядами волн с белыми гребешками пены на них. Наверное, это было очень красиво — но в тот момент мне было не до красот.
Еще с рассветом пришла тошнота, в точности по расписанию. Я читал, что почти каждый человек, плывущий через Ла-Манш, между пятым и седьмым часом начинает испытывать приступы тошноты. Организм перестраивается, начинает перерабатывать жиры. В голове пять с половиной часов плавания из-за своего однообразия могут сложиться в некое единое впечатление, и ты перестанешь чувствовать время. Для тела пять с половиной часов плавания — это большая нагрузка, с которой надо справляться.
Одним словом, меня тошнило. Волна, которая раскачивала и мотала из стороны в сторону, самочувствие тоже не улучшала. Она выматывала, вытягивала из организма все силы. Я начал понимать, что устал. Любые тренировки, даже в самом проливе, были куда проще, чем то, с чем пришлось столкнуться на заплыве.
Я так ждал рассвета, но с рассветом все стало намного хуже. Если раньше главным врагом была темнота, то теперь на смену ей пришли тошнота и волна. Ла-Манш полностью оправдывал свою суровую репутацию. Он ни на минуту не давал расслабиться, все время испытывая меня и мое стремление переплыть пролив на прочность. Но мыслей о том, чтобы сняться, не было. За весь заплыв я не могу вспомнить ни единого раза, когда бы мне захотелось поднять руку и выбраться на лодку. Каждая из проблем — темнота, медузы, волны, тошнота, усталость и боль — воспринимались как некая данность, не имевшая никакого отношения к главной цели. С ними просто нужно было смириться, они были неизбежны.
Во время следующей остановки я попытался съесть четверть банана. Не успел я сделать после остановки и десяти гребков, как меня стошнило буквально на ходу. В итоге съеденный в самом начале маленький кусочек энергетического батончика стал единственным куском твердой пищи за четырнадцать с лишним часов плавания. Густой и сладкий «Спонсер» тоже заходил с трудом, и я перешел на относительно легкий 32GI. На нем я и дошел до конца заплыва.
— Тебя сносит, — сообщила мне команда во время остановки. — Уносит в сторону, ты теряешь расстояние, которое прошел за ночь. Они просят ускориться. Надо плыть быстрее течения, иначе получится, что мы стоим почти на месте.
Ускориться. На седьмом часу плавания через пролив. Замечательная, конечно, была рекомендация. Только вот как ее выполнять? Сил на ускорение уже не было. Были силы на спокойную, размеренную работу без рывков. И я продолжал делать то же самое, что делал до этого — гребок за гребком, вдох за вдохом, старался работать с волной, чтобы она помогала, а не лишала сил, и не обращать особенного внимания на медуз, которые все так же не обделяли меня своим вниманием.
