Когда люди слышат про Ла-Манш, они хотят услышать историю про волю. Про то, как человек терпел неимоверные страдания, проходил через какие-то нереальные трудности, но, в конце концов, волевым усилием собрал и преодолел их и себя. Те, кто думает так, не понимают, что такое Ла-Манш. Это история не про волю, не про преодоление. Воля и преодоление остаются там, на первых часах заплыва. Когда ты плывешь восемь, десять, двенадцать часов подряд, никакой воли уже не существует. И это совершенно невозможно объяснить, сколько я ни пытался потом это сделать. Наверное, остановись я тогда, и никакая сила не сдвинула бы меня дальше. Но я не останавливался, потому что такой возможности просто не существовало. Если бы мне крикнули с лодки «Остановись или умрешь!» — я бы просто не понял, о чем это. Это была бы фраза на незнакомом языке, не имеющая ни малейшего смысла.
Я слышал от знакомых марафонцев поговорку о том, что, если ты пробежал марафон, ты поговорил с собой, а вот если пробежал ультрамарафон в 80—100 километров — ты поговорил с Богом. Я далек от любой религии, но это очень похоже на те чувства, которые я испытывал в проливе. Я не понимаю, на чем я тогда двигался. Но понимаю, что не двигаться не мог.
Помню, что мыслей почти не было. Голова была пустой, как колокол. Думать было не о чем. Все, что можно было передумать, я вспомнил и передумал в предыдущие часы. Мозг не хотел тратить энергию на мысли. Энергия нужна была для одного — гребок, гребок, еще гребок, вдох.
Потом, когда я пересматривал видео с заплыва, я всегда обращал внимание на технику гребка. Даже в самом конце заплыва, когда усталость была просто невероятной, гребок был ровным, без захлеста, который всегда мне мешал. Аккуратный пронос руки над водой, аккуратный вход в воду. Лариса Аркадьевна проделала просто запредельную работу. Даже в состоянии полного истощения я плыл правильно.
На десятом часу заплыва, во время очередной остановки для принятия пищи, Нуржик, радостно улыбаясь, сообщил мне отличную, по его мнению, новость:
— Они говорят, осталось всего четыре мили!
— Точно мили? — уточнил я. — Не километра?
— Да, мили! Это же немного?
Четыре мили означали больше семи километров. Я плыл уже десять часов. Семь километров в открытом море, при серьезной волне. Это была просто убийственная новость.
Я не стал говорить об этом своим. Какая, в конце концов, была разница? Главное, что французский берег постепенно приближался. Семь километров в том состоянии означали еще часа три работы. Вариантов не было — надо было продолжать.
И я плыл дальше, и плыл дальше, и плыл дальше. Гребок, гребок, еще гребок и вдох. Считать гребки, как когда-то на Орте, я не пробовал — точнее, начинал и бросал. Мозг не хотел работать, это было бесполезно.
В попытке хоть откуда-то взять энергию на следующей остановке (сносить продолжало, остановки были короткими, сделать пару глотков — и плыть) я попросил у команды гель. Выдавил его в себя, а обертку на автомате засунул в бутылку, которую вытянули обратно на лодку. Гаухар потом рассказывала, что, когда увидела эту обертку, очень обрадовалась.
— Ержан еще в форме, оказывается, — сказала она тогда Нуржику. — Мусор выбрасывать в воду себе не позволяет, видишь. Значит, все пока нормально.
Боль в мышцах в какой-то момент стала очень сильной — настолько, что мешала плыть. С ней помогал справиться ибупрофен. Пловцы, о которых я читал, обычно брали с собой детский жидкий ибупрофен, и выливали его прямо в питье. Но я не знал, как эта штука подействует на мой измученный организм, и не менее измученный желудок. Поэтому я пару раз просил Нуржика измельчить таблетку ибупрофена, и высыпать ее в мой напиток. Заранее мы это сделать почему-то не догадались, и Нуржик на раскачивающейся лодке совершал чудеса эквилибристики, пытаясь раздавить лезвием ножа твердую таблетку, а потом, не просыпав, добавить порошок мне в питье. Ибупрофен помогал минут на двадцать — боль в мышцах не исчезала, а немного притуплялась. Потом все начиналось снова.
Берег Франции был уже совсем близко. Чувство было такое, что до него осталось метров двести. Он был буквально рядом, но мы все не подходили к нему. В какой-то момент я спросил у команды, в чем дело, и узнал, что пилоты, по сути, повернули в обратную сторону, против течения. Они искали некую ближайшую точку, к которой можно было причалить.
Завершался тринадцатый час заплыва. На очередной остановке Нуржик сказал:
— Они говорят, что осталось полтора километра.
— Точно километра, не мили? — на всякий случай уточнил я.
— Точно. Мы переспросили. Вот она, цель, туда тебе надо, — и брат указал на каменистый берег, видневшийся вдали.
Я решил пойти ва-банк. Смысла останавливаться больше не было. Порции напитка и гели больше не давали никакой ощутимой энергии.
— Давайте мне напиток и два геля, и на этом прекращаем питание, — сказал я. — Все, идем до конца без остановок. Свистните мне, когда берег будет рядом.
Полтора километра. В бассейне эту дистанцию я бодро и весело, гордясь своей силой, проплывал для разминки за какие-то двадцать с лишним минут.
