Мы ведь, современные люди, мало что знаем об одиночестве. Нас все время окружают люди, всегда. Мы всегда на связи, у нас есть телефоны, почта, мессенджеры, мы никогда не одни, мы пронизаны сотнями сетей и соединены сотнями нитей с самыми разными людьми. И модно сейчас от этого уставать, и желать себе отдыха, и мечтать о том, чтобы побыть одному. Так вот, я сейчас могу сказать совершенно точно — в том, чтобы
Мои родные, оставшиеся где-то там, над водой, были в одном измерении. А я был в другом. И я больше всего мечтал до них дотянуться. И поэтому не было ничего радостней, когда раздался, наконец, долгожданный свисток. Я подплыл к лодке, и мне навстречу потянулась та самая треккинговая палка с прикрепленной к ней обрезанной бутылкой. По схеме питания у меня был энергетический батончик.
К тому времени поднялась волна, прилично качало. Меня то почти прибивало к лодке, то относило в сторону. Остановиться, зафиксировать свое положение, откусить и нормально прожевать батончик было невозможно. Я снова подплыл к лодке, махнул рукой и кинул то, что осталось от батончика, в бутылку.
— Это нереально! — крикнул я. Нуржик и Гоха изменились в лице. Я удивился.
— Переходим на жидкое! — крикнул я. Нуржик махнул рукой. За борт полетела пластиковая фляжка со «Спонсером». Я сделал пару глотков, больше не хотелось. Жидкость вдруг показалась слишком густой. Я захлопнул крышку, отбросил бутылку в сторону лодки (Нуржик тут же принялся выбирать веревку, на которой она была закреплена), и снова начал грести. Заплыв продолжался.
Уже много позже, когда мы обсуждали итоги заплыва, я понял, что своим криком «Это нереально!» едва не деморализовал свою команду. Они целый час наблюдали за мной с борта, понятия не имея, что происходит, что творится у меня в голове, как я себя чувствую. И первое, что я им сказал, когда этот час прошел — «Это нереально!». Конечно, они подумали, что речь идет о заплыве в целом. Они даже представить себе не могли, что я могу сдаться так быстро — но кто мог предсказать, что происходит там, в воде?
Сдаваться я не собирался. К темноте я начал привыкать, к одиночеству тоже. Я начинал втягиваться в заплыв.
Постепенно поднималась волна. Она не особенно мешала плыть, но прилично раскачивала. Сначала это было почти приятно. Но потом, с учетом того, что я ничего не видел вокруг, стало возникать ощущение полной потери ориентации. Когда живешь с чувством понимания того, где в окружающем тебя пространстве верх, а где низ, это настолько привычное чувство, что на него не обращаешь внимания. Но когда ты вдруг совершенно перестаешь это понимать, ощущать свое тело в пространстве, это странно и неприятно. Это вызывает панические мысли — хочется остановиться, повертеть головой, понять, где ты находишься. Я гнал от себя эти мысли как мог — ничего хорошего из паники ночью на открытой воде получиться не могло.
Потом пришли медузы.
На Ла-Манше два вида медуз, ты это хорошо видишь, когда плывешь через пролив. Одни — большие, коричневые, крайне отвратительные на ощупь, размером с половину человеческого тела, напоминающие гигантскую губку или чайный гриб. К ним очень неприятно прикасаться, но они безвредны. Другие — небольшие, белые, с тонкими полупрозрачными щупальцами. Прикосновения к ним почти не чувствуешь, но спустя пару мгновений то место, которым ты их коснулся, начинает немилосердно жечь. Ощущение такое, будто тебя ударили крапивой. Продолжается жжение минут десять, потом прекращается — как раз к тому моменту, когда ты сталкиваешься со следующей медузой. И все начинается снова.
Медузы на Ла-Манше плавают полями — сто-двести метров плотного скопления, когда ты встречаешь их на каждом гребке, потом метров триста относительно чистой воды, и новое поле. Их почти нет у самого побережья Англии, и почти нет у самого побережья Франции. Я читал, что когда-то, еще лет пятьдесят назад, медуз на Ла-Манше не было вообще. Они появились тогда, когда между Англией и Францией начали каждый день курсировать огромные пассажирские лайнеры, и питаются они отходами, которые эти лайнеры оставляют. Поэтому они и обитают полями, там, где ходят эти корабли.
На медуз иногда натыкаешься руками, но почему-то чаще — лицом. В полной темноте, когда ты не видишь решительно ничего, воткнуться лицом в губчатую мягкую массу — отвратительно, иного слова не подберешь. Ты сразу начинаешь бить руками по воде в попытке избавиться от этой гадости, уплыть от нее как можно быстрее, но это приводит только к тому, что ты очень скоро сталкиваешься со следующей. И опять почему-то не рукой, а лицом. Закон подлости. Или закон Ла-Манша, как посмотреть.
