— Вот, помню я один случай, — продолжал Тодадзе, все смотря куда-то мимо и как бы поверх голов своих слушателей, — в пятнадцатом году это было, под Варшавой. Наступлением немцев руководил Макензен. Мы оборонялись из последних сил. Народу у нас хватало, а вот боеприпасов оставалось по две обоймы на винтовку. Я тогда штабс-капитаном был, ротой командовал. Залегли мы в ржаном поле, правда, уже скошенном. Позади река, железнодорожный мост, который нам надо во что бы то ни стало отстоять. Можно сказать — ключ позиции в масштабах дивизии. В течение двух дней немцы несколько раз поднимались в атаку, но безуспешно. Мы держимся. И вот, на третий день — это как раз когда у нас по две обоймы осталось, — двинулись они снова. Ну, сперва, как водится, провели они артподготовку, мы понесли потери. Правда, небольшие — хорошо окопались. У нас командир полка был в этом отношении большой дока, труда людей не жалел, зато жизни их жалел. А к немцам — разведка донесла — ночью пополнение прибыло. Гвардейский полк вюртембергской пехоты. Одна из лучших частей германской армии. И вот, кончилась артподготовка, — а окопы их в полуверсте от наших, не больше, — видим: поднялись и пошли. Подошли поближе — различаем: в полный рост идут, в ногу, четко равнение держат, шаг печатают, как на параде, только немцы так умеют ходить. Каски сверкают. Зрелище! Тогда у них еще каски с острым шишаком были. Да. А впереди офицер, такой молодой фендрик, я уж и в лицо его различаю: тонкий прямой нос, щегольские усики и высокомерная улыбочка. На руках лайковые, лимонного цвета перчатки. Легким кавалерийским стеком помахивает, в зубах — дымящаяся папироса. Ну, словно у себя в Берлине по Унтер ден Линден прогуливается. Я передаю по линии: «Без моей команды — не стрелять!», а у самого мурашки по коже забегали: психическая атака! Страшная это штука, скажу я вам. Не выдержат нервы — пропал! А тот офицерик со стеком идет себе, спокойно этак, да еще, озираясь, проверяет — правильно ли строй держат, и покрикивает: «Ein, zwei! Ein, zwei!»[65] — как на ученье. Вот это его «Ein, zwei!» едва меня не сломило. Чувствую, холодный пот на лбу выступил. Повернул голову, смотрю на солдат, как-то они это терпят? Вижу, лица у всех бледные, напряженные. Каждый — словно до предела натянутая струна. Чуть подтяни еще — лопнет. А те уже совсем близко. Ну, думаю, пора. Снял фуражку, перекрестился и командую: «Ну, ребята, за веру, царя и отечество! Залпом… Пли!» Первым офицер упал, и вообще многих скосило. Но офицер тут же поднялся — прямо наваждение какое-то! — что-то скомандовал, они ряды сомкнули и все тем же шагом идут на нас, как ни в чем не бывало.
Тодадзе замолчал и все продолжал смотреть поверх голов своих слушателей. Его крупная голова с коротко остриженными, разделенными на косой пробор жесткими седыми волосами была чуть откинута к спине, открывая жилистую старческую шею, хотя в целом он был еще бодр, всегда ходил быстро, держался энергично и рука у него была твердая, а рукопожатие крепкое.
— И чем же все кончилось? — не выдержал Гога.
— Отбили мы их атаку. Второй залп дали — у них больше половины полегло, и тогда я своих сибиряков в штыковую атаку двинул. Немцев уже мало оставалось, и они не выдержали, смяли мы их.
— А офицера взяли?
Тодадзе усмехнулся:
— Не так-то просто взять живьем германского офицера. Не любят сдаваться.
— Значит, убили?
— А он первым залпом был смертельно ранен и только… как бы это сказать? По инерции, что ли, встал. Тело его на месте осталось. Мы его похоронили с отданием воинских почестей… А стек я себе на память взял. Долго с собой возил. Потом уж, после февральской революции, когда развал начался, чемодан мой куда-то пропал, а в нем и стек был. Жалко. Храбрый был офицер.
— Да, ведь и вы не сплоховали, — заметил с почтением Джавахадзе.
— Что ж, и это правда, — ответил Тодадзе, просто и без рисовки. — Он идет на меня, а у меня мороз по коже, но, чувствую, что не сдвинусь с места. Шалишь, думаю. У тебя был Фридрих Великий, Мольтке, а у меня Давид Строитель, Ираклий Второй. Ведь стойкость в бою что такое? Это самоуважение, самолюбие. Он на тебя идет во весь рост, а ты в окопе сидишь. И ты же убежишь? А как после этого людям в глаза смотреть будешь? Да что там людям — самому себе!
Тодадзе снова откинулся назад и смотрел куда-то в одну точку. Потом закурил сигарету и отпил из чашки простывший кофе. Джавахадзе и Гога тоже молчали, раздумывая над только что услышанным.
— Но стойкость… это… как вам сказать? — Тодадзе положил сигарету в пепельницу, не гася ее, и некоторое время смотрел на струящийся причудливыми зигзагами сизый дымок. Чувствовалось, что он пытается ухватить мысль и поточнее выразить ее. — Стойкость — это низшая, так сказать, форма мужества, его первая ступень. Выстоять — это значит не убежать, не сдаться. А есть еще храбрость. Это вот такая способность выйти из укрытия и двинуться навстречу почти верной смерти. Это потруднее.
