— Не согласится, — тоном, в котором слышалось и утверждение и недовольство, подтвердил Мартэн. — Не согласится. А у нас здесь будет масса неприятностей. Уже имеем. Вот я дежурю ночью, а ведь мне по должности и званию ночное дежурство не положено. Это дело старшего сержанта, а не заместителя начальника участка. А завтра сам Бонишон будет здесь торчать всю ночь.
Гога молчал, не зная, что отвечать. Желание Мартэна спокойно проспать ночь в своей постели было настолько несоизмеримо со стремлением старого Фу Гоханя остаться верным своей родине, что об этом и говорить вслух было неудобно. Однако по-человечески и Мартэна можно было понять. Он и сам, видимо, сейчас думал о том же, потому что лицо его приняло еще более обиженное, даже страдальческое выражение, густые черные брови сдвинулись к переносице.
— Вечно нам, французам, приходится отдуваться, — вновь заговорил он. — Вот теперь эти чехи. У них там нелады с немцами, а мы из-за этого чуть в войну не втянулись.
Тут уж Гога не вытерпел: трусливое поведение Чемберлена и Даладье, отдавших Чехословакию на растерзание Гитлеру, вызывало чувство презрения. Но от Англии чего ожидать? Она всегда старалась воевать чужими руками и при малейшей опасности бросала своих союзников. А вот Франция с ее славной историей обесчестила свои знамена. Сказать это так прямо невозможно, но и промолчать Гога не мог. Поэтому, делая над собой усилие, чтобы не говорить лишнего такому в общем симпатичному человеку, как Мартэн, Гога произнес всего несколько слов:
— Но вы же в Мюнхене уступили по всем пунктам…
— И правильно сделали! А что же было? Воевать за чехов? За Судеты? Англичанам хорошо, они у себя на острове. А нам…
В отношении Судетов Гога спорить не мог — раз население там немецкое, значит, область эта должна принадлежать Германии. Но все же чехов жалко. У них не только отобрали территорию, их унизили. Бенеша даже не пригласили участвовать в совещании, на котором решалась участь его страны. Так тоже нельзя. Это неблагородно. И к тому же раскололи страну.
Об этом Гога и сказал вслух.
— Ну и правильно! — как-то слишком уж убежденно воскликнул Мартэн. — У чехов теперь свое государство, у словаков — свое. Почему словаки должны подчиняться чехам?
Это было больное место Гоги, и он не мог не согласиться с таким аргументом. И все же то, что произошло в Мюнхене, претило ему. Никто не заботится о справедливости, это очевидно. Ну Германия, та, понятное дело, стремится объединить всех немцев в одном государстве. Но Франция, Англия… Нет, не о справедливости пеклись они, а стремились сохранить собственное благополучие, собственную безопасность…
«Я привез вам мир на 25 лет», — заявил очень довольный собой Чемберлен, сойдя с самолета в Кройдоне и размахивая бумагой, подписанной в Мюнхене. Гога совсем недавно видел эту сцену в кинохронике, и его поразило тогда выражение тупого самодовольства на лице британского премьера. И вот такой стоит во главе всемирной империи? Показывает документ о собственном унижении, о капитуляции и хвастается! — тогда же подумалось Гоге. Уж лучше Даладье: у того на аэродроме по прибытии в Париж был просто растерянный, пристыженный вид. Не глядя по сторонам, Даладье быстро прошел к автомобилю, юркнул в него и скрылся от наседавших журналистов.
А Мартэн, видимо, сочтя тему исчерпанной, бросил взгляд на стенные часы и, словно вспомнив о работе, обратился к Гоге:
— Вотье что-то задерживается. Вы умеете ездить на мотоцикле?
— Умею, но не очень хорошо. Недавно научился.
— Это ничего, я вам дам опытного китайца: сейчас движение небольшое. Берите мотоциклет и совершите объезд по приграничным улицам. Там у нас тонкинцы дежурят, небось половина спит.
Приезд родных мало отразился на жизни Гоги, разве что стала она более упорядоченной. Ему теперь не приходилось оставаться в деловой части города и обедать в одном из бесчисленных ресторанов или кафе, или утром довольствоваться наскоро выпитой чашкой кофе и каким-нибудь бутербродом. Перерыва в конторе с полудня до двух часов вполне хватало, чтоб приехать домой, где его ждал обед, и после обеда еще соснуть добрых полчаса.
Вера Александровна не очень внешне изменилась за те годы, что Гога ее не видел — все такая же прямая, с величественной осанкой и непроницаемым выражением лица, которое люди, поверхностно ее знавшие, приписывали высокомерию. Только внимательнее вглядевшись, можно было заметить горестные складки по обеим сторонам плотно сжатого рта.
Хотя Вера Александровна не была счастлива в семейной жизни, она очень тяжело переживала кончину мужа. Но она умела трезво смотреть на вещи и понимала, что свой зенит Ростом Георгиевич миновал еще несколько лет назад и, может быть, даже лучше, что он не дожил ни до откровенной бедности, ни до дряхлости. Такому человеку надо уйти вовремя, и он ушел, лишь немного задержавшись.
