Жаклин, однако, поняла его молчание иначе.
— Вас это огорчает? — спросила она, не сомневаясь, что именно так он чувствует, но понимая, что он вряд ли это признает сразу.
— Не огорчает… — через силу выговорил Гога и хотел добавить «но удивляет», однако, поняв, что это может обидеть Жаклин, промолчал.
— Да, жених, и очень ревнивый, — продолжала она тоном, в котором слышалось и сожаление об этом стесняющем обстоятельстве, и гордость, что ее так сильно любят. — Он итальянец.
— Да? — почему-то удивился Гога.
— Да, — подтвердила Жаклин значительно. — Он морской офицер. С крейсера «Коллеони».
— И, конечно, очень красивый?
— Откуда вы знаете?
— Догадаться не трудно. Я пока не видел ни одного некрасивого моряка-итальянца. Да еще офицер. — Гога говорил вполне искренне, без сарказма, хотя удовольствия ему признание этого факта не доставляло.
— Вы знаете, папа не одобряет мой выбор, — беззаботно рассказывала Жаклин, нимало не задумываясь, приятен этот разговор ее спутнику или нет. — Он говорит: моряк уйдет в плавание, а ты будешь месяцами одна.
— Ну что ж, ваш отец прав, — сказал Гога. Ему не хотелось разговаривать, ему хотелось обдумать только что услышанное.
— А я говорю: и очень хорошо! Значит, я буду часто свободна… Ведь правда? — и Жаклин, ища подтверждения, снова наивно взглянула в глаза Гоге.
Тот не знал, что отвечать, он не совсем понял ее, а она продолжала:
— Быть все время с одним — это так банально. Я люблю разнообразие.
Гога и шокирован был, и поощрен. Сомнения отпали. Он увезет ее отсюда на Тибет род. Там есть отели — очень дорогие, роскошные, где можно снять комнату на одну ночь. Надо пользоваться случаем, она ведь предупредила, что частые встречи невозможны.
И тут же сомнения вновь охватили его. Мало ли что она говорит. У нее такая манера. Может быть, она нарочно эпатирует его, чтоб показаться сверхсовременной, или просто посмеивается над ним. Ведь это же не какая-нибудь dancing-girl, не девушка из бара. Она из лучшего общества, из респектабельной семьи… И к тому же дочь его хозяина. Ну как ей предложишь: поедем со мной в отель? Немыслимо! Еще будь у меня холостяцкая квартира — тогда другое дело. Впрочем… там видно будет. И Гога, пользуясь тем, что в зале почему-то стало совсем темно, повернул Жаклин к себе и крепко поцеловал в губы. И опять она ответила ему.
Оркестр неожиданно и громко взял какую-то бравурную ноту. Один из музыкантов, на которого направили луч прожектора, подошел к микрофону и объявил:
— Леди и джентльмены! Мы с гордостью объявляем наш очередной номер: звезда американского бурлеска Кэй Дэвис!
На середину танцевальной площадки пал другой луч прожектора, и в его махровом свете появилась быстро вышедшая из какой-то боковой двери женщина, не первой молодости, одетая в меховое манто и широкополую шляпу. У Гоги усиленно забилось сердце. На минуту он даже о Жаклин забыл. Сейчас наконец он увидит strip-tease — дразнящее раздевание, последнее достижение show-business. До этого даже французы не додумались.
Оркестр с какой-то, не свойственной своему стилю, лихостью заиграл «My heart belongs to daddy»[75], шлягер, получивший известность потому, что под него раздевалась в Америке знаменитая звезда стриптиза Мэри Мартин.
Женщина начала прогуливаться взад и вперед, пританцовывая в такт музыке, и потом запела. Голос у нее был не ахти какой, но все же петь она умела. Так, продолжая напевать и проходя мимо специально поставленного столика, она сняла и положила на него шляпу, открыв тщательно уложенные светло-золотистые волосы, потом туда же небрежно швырнула снятое как бы мимоходом манто. На ней оказалось вечернее платье черного цвета, расшитое бисером, зерна которого, попадая под яркое освещение, искрились и преломляли лучи. От этого Кэй Дэвис сама вся как бы светилась. Зрелище было эффектное. Потом, все так же разгуливая по центру площадки, она скинула кружевную накидку, и открылись ее действительно роскошные, покатые плечи и красивые, ослепительно белые руки в черных перчатках выше локтя.
Барабан пустил тревожную дробь, как бы призывая к вниманию. Женщина первый раз улыбнулась чарующей, заговорщицкой улыбкой, такой интимной, что каждому смотрящему на нее казалось, будто улыбается она только ему, и тогда стало видно, что женщина все же красива красотой зрелости, пожалуй, уже тронутой преждевременным увяданием. Кэй Дэвис прикоснулась к одному плечу, потом к другому, и платье вдруг упало к ее ногам, как будто с банана ловким движением сняли кожуру. Теперь она стояла перед переполнявшими зал людьми (народу заметно прибавилось) в короткой, полупрозрачной комбинации из черных кружев, открывавшей ее изумительно красивые ноги.
