Кэй Дэвис больше не пела, потому что все равно никто бы не слушал ее. Оркестр сменил мелодию, исполняя теперь какое-то аргентинское танго, томное и сладострастное. Актриса, снова пританцовывая, прошлась взад и вперед, предоставляя зрителям возможность полюбоваться собой в дезабилье, потом все так же, одним прикосновением, освободилась от кружевной комбинации. Все жесты ее, повороты, наклоны, движения рук и ног были грациозны и эстетичны, во всем чувствовался подлинный профессионализм: завязки, застежки, кнопки повиновались одному ее прикосновению и потому действия, которые она производила, точно укладывались в ритм музыки. И несмотря на спорность самого жанра, все, что делала Кэй Дэвис, было действительно изящно, и сама она была очень хороша собой.
Луч света чуть пригасили. Теперь на актрису лилась малиновая струя, ее сменила фиолетовая, потом густо-оранжевая.
Еще несколько тактов музыки, еще два-три прохода взад и вперед, и Кэй Дэвис, остановившись прямо в центре площадки, сперва открыла грудь, а потом сняла с себя последнее.
Она стояла, абсолютно обнаженная в свете направленной на нее яркой струи белого света и, вскинув руки в скульптурной позе, улыбалась, уверенная в неотразимости произведенного впечатления. Линии ее тела были действительно безупречны.
Раздались шумные аплодисменты, с какого-то столика послышались хмельные возгласы. Кэй Дэвис, отвечая на приветствия, несколько раз поклонилась, совсем так, как если б это был обычный эстрадный номер, послала в разные стороны воздушные поцелуи, два раза повернулась, как бы благодаря оркестр и тем самым предоставляя публике возможность полюбоваться собою и со спины, и, сопровождаемая ярким лучом прожектора, выскользнула из зала. Только тут Гога заметил — она пробегала как раз мимо их столика, — что улыбка у нее не столь влекущая, сколь напряженная, и на висках поблескивают капельки пота, хотя ей, раздетой, никак не могло быть жарко. Нет, нелегко давался актрисе рискованный номер! Это была работа, тяжелая, изнурительная, не столько физически, сколько морально.
И ненароком подсмотренные детали сняли с Гоги значительную часть того эротического возбуждения, которое вызвал в нем сам номер. Но Жаклин таких мелочей не заметила. Она сидела вся под впечатлением только что увиденного, с потемневшими зрачками, впервые за все часы знакомства совершенно серьезная, и нервно курила, делая затяжку за затяжкой. Это была первая сигарета, которую Гога видел у нее за весь вечер.
Включили полное освещение, оркестр заиграл жизнерадостную мелодию, один из музыкантов, надев сомбреро, подошел к микрофону и запел по-испански. Многие пошли танцевать. Наваждение постепенно рассеивалось. Но Гога и Жаклин сидели молча, тесно прижавшись друг к другу. Было приятно просто сидеть так, не думая ни о чем и лишь ощущая близость и теплоту тела того, кто в эти минуты был желаннее всех на свете.
— Налейте, — нарушила наконец молчание Жаклин. Голос ее звучал сдавленно, даже надтреснуто.
Гога протянул руку за бутылкой, не без труда вынул ее из ведерка, и не без труда же — рука у него сильно дрожала — налил дополна бокалы.
Они молча чокнулись, поглядели друг другу в глаза и прочли в них одно и то же. Не сговариваясь, оба выпили до дна. В бутылке оставалось еще немного. Гога налил и снова поднял бокал.
— Нет, давайте сперва потанцуем, — отстранила его руку Жаклин.
Снова игрался медленный блюз, снова в зале было полутемно, и Жаклин, танцуя, приникла к нему всем телом и обеими руками обхватила его за шею. Так продолжаться больше не могло.
— Пойдем отсюда, — сказала Жаклин, когда они вернулись к столику. Не садясь, она порывисто взяла свой бокал и молча выпила.
Гога расплатился, подал ей меховой жакет, и, все так же не говоря ни слова, они вышли на улицу. Сырой, промозглый воздух приятно освежал разгоряченные лица. Дородный портье-индус козырнул им и осведомился:
— Такси, сэр?
— Куда мы едем? — спросила Жаклин в машине, и этот вопрос явно показал: она понимает, что Гога не собирается везти ее домой, и согласна на это.
Еще не решившись ни на что определенное, но уже твердо зная, что т а к п р о с т о с ней не расстанется, Гога ответил:
— Ко мне.
— А вы разве один живете? — простодушно спросила Жаклин.
И тогда внезапно переходя на «ты» — Гога знал, как действует на женщину такой резкий, но подготовленный предшествующим развитием отношений переход, — он спросил интимно и нежно:
— А ты хотела бы остаться со мной вдвоем?
Вместо ответа Жаклин еще теснее приникла к нему и, найдя его руку, крепко сжала.
Откинув последние колебания, Гога приказал шоферу:
— На Тибет-род. Отель «Южных морей»!
Когда в первый день после рождественских праздников Гога пришел на службу, он испытывал немалое смущение: как отнесся мсье Ледюк к тому, что его дочь вернулась домой лишь под утро? Знает ли он, с кем уехала Жаклин из дому? Как будет реагировать, если знает?
