Вертинский протянул руку, взял листок и попробовал читать, но в помещении было темно. Неохотно полез он в карман, достал футляр и надел очки. Первый раз Гога видел Вертинского в очках и первый раз подумал, что ведь ему уже много лет. Сколько? Он точно не знал. Тема возраста была табу в компании артиста. Он был «великим, вечно юным дедом». Безоговорочно…
Вертинский читал вполголоса «Ваши пальцы пахнут ладаном», «Безноженка», «Пес Дуглас», «Бал Господень», «Попугай Флобер» и кивал в знак согласия. Тут он остановился, подумал немного и, взяв в руки карандаш, вычеркнул одно название, потом другое. Даже не глядя, Гога знал, что он вычеркнул «На смерть юнкерам» и «Кокаинеточку».
— Но, Александр Николаевич, — начал было Гога…
Движением руки Вертинский остановил его:
— Дрруг мой, не п’евышайте своих полномочий. Только восемь, я сказал, а вы тут написали на весь конце’т.
Он снова склонился над листком.
— Ну вот, «Лиловый негрр»… Прравильно. Шесть. Что еще? «Серроглазый корроль»… Вы хорошо выбррали, Гога. А что это? «Классические ррозы»? Вещь более поздняя, но так и быть. Спою. Пользуйтесь моей добрротой!
Чуть в стороне от центра французской концессии, на пересечении пяти опрятных, тихих улиц, густо обсаженных платанами и застроенных уютными особняками, находилась небольшая безымянная площадь и на этой площади — кабаре «Аркадия», лучшее русское заведение этого типа, принадлежащее бывшему полковнику царской армии, не в пример другим сумевшему быстро приспособиться к местным условиям и давно благоденствовавшему.
В «Аркадии» все было на русский лад и все первоклассное: оркестр, составленный из русских музыкантов, хорошая эстрадная программа, превосходная кухня и никаких партнерш для танцев, — этого чисто иностранного явления шанхайской жизни. Сюда приезжали не для того, чтоб танцевать всухомятку под беспрерывно гремящий джаз, а чтобы в спокойной обстановке вкусно поужинать, побеседовать с друзьями, посмотреть и послушать хороших актеров и, между прочим, под настроение, размяться в танце со своей дамой. Здесь же ежегодно устраивались выборы «Мисс Шанхай», уже вошедшие в традицию.
Именно в «Аркадии», в саду, где имелась открытая эстрада, Вертинский и устроил свой концерт в костюме Пьеро — первый и единственный за все время его жизни в Китае. При шанхайском климате давать летом концерт в закрытом помещении невозможно.
Вечер выдался тихий и не очень душный — главная жара была еще впереди. Гоге не пришлось заказывать столик заранее, он был гостем Вертинского. Жил Гога буквально в двух шагах от «Аркадии» и, как это бывает в подобных случаях, пришел позже всех. За столом уже сидели гости артиста на этом вечере. Все они были хорошо знакомы между собой: Ганна Мартинс, Жорка Кипиани, Юрий Карцев и последнее увлечение Вертинского, — Галя Гайченко, милое, беспечное существо без определенных занятий, с безупречной фигурой и простоватым, однако не лишенным привлекательности личиком, которому вздернутый носик придавал своеобразную пикантность. К удивлению Гоги, за столом он не увидел Биби, но она сверкнула ему улыбкой из-за недальнего столика, за которым сидела со своим французским банкиром и еще двумя парами, тоже, по-видимому, французами. Гога давно заметил, что кроме тех, для кого русский язык являлся родным, Вертинского могли слушать только очень интеллигентные французы и китайцы. Остальным недоставало тонкости восприятия.
Поздоровавшись со всеми, Гога уселся рядом с Ганной Мартинс и обратил внимание, что на столе только стаканы с напитками. Как выяснилось, решено было ужинать после концерта, когда к компании присоединится сам великий дед. И еще кое-что привлекало внимание Гоги: посредине стола лежал как бы щит из головок белых гвоздик с большой литерой «Г» из гвоздик пунцовых.
На такую тонкость был способен только Вертинский: имена всех сидевших за столом начинались с буквы «Г», ведь Карцева лишь в разговоре звали Юрием, а крещен он был Георгием.
— Ну что, разве не гениален наш дед, сам скажи? — обратился к Гоге Карцев так, будто ожидал услышать возражения. — Какую штуку отмочил, а?
— Да уж, — только и мог выговорить Гога, мысленно упрекая себя за то, что не догадался послать Вертинскому корзину цветов. «Дубина я, — и больше никто! Теперь уже поздно, концерт вот-вот начнется».
Гога посмотрел на часы: без пяти минут девять. Некоторые цветочные магазины еще открыты. Он быстро встал и направился к вестибюлю.
— Куда вы, Гога? — услышал он недоумевающий возглас Ганны Мартинс. Она в тот вечер была в синем платье, повторявшем глубокий тон ее широко раскрытых, как бы всегда чему-то удивляющихся глаз.
— Я сейчас. Через две минуты буду.
Ближе всего к «Аркадии» находился цветочный магазин «Блюэ», лучший в городе. Он принадлежал сестре Коли Джавахадзе и ее подруге. Они обе специально ездили в Японию и там, у известного профессора, изучали знаменитое «икебана» — искусство подбирания цветов в букеты.
К счастью, магазин еще был открыт. Трубку взяла сама хозяйка. Гога в двух словах объяснил ей, в чем дело.
