И вот вчера ночью она сама все это враз осквернила, и озорная, но чистая девочка, еще жившая в дремлющих воспоминаниях, утонула, растаяла, растворилась в слишком хорошо изведанном настоящем. Осталась только та Женя Морозова, которая из соображений коммерческого успеха своих танцев превратилась в какую-то нелепую Дженни Фрост, а если бы потребовалось, то и еще какое-нибудь экзотическое имя приняла бы. Ведь уговаривал же ее Родригес переменить для Шанхая псевдоним на Мерседес Гальего, и она всерьез раздумывала над этим.
— Так ты сойдешь за чистокровную аргентинку! — убеждал Мануэль.
А зачем ей быть аргентинкой? Чтобы убедительнее выглядело в ее исполнении танго, главный успех которого прямо пропорционален высоте разреза на платье?
Была еще одна тема в тот день, которую, как она ни гнала, все время упорно возвращалась: брат Валентин.
Как он отговаривал ее звонить Гоге и благодарить за оказанное ему гостеприимство. Она сразу догадалась, почему Валентин не хочет возобновления ее знакомства с Гогой, но тогда ее это лишь забавляло: какую опасность мог представлять для нее мальчик, с которым они во время оно катались на качелях на даче?
Но мальчик неизбежно превращается в мужчину, это так естественно, а вот же не приходило в голову!
Тень Валентина вставала над Женей. Она почти воочию видела его, и глаза его смотрели на нее так, как когда-то в Харбине, когда он узнал о ее отношениях с Гартвигом и, взбешенный, прибежав домой, чуть не с кулаками набросился на нее. Слава богу, что хоть о Перове он так ничего и не узнал.
Приедет он в отпуск, и как она встретит его? Удастся ли скрыть то, что произошло? Он стал таким проницательным последнее время.
А что делать с Гогой? Вот он прислал цветы. Надо признать, что подбор удачен, вкус у него есть, хотя пунцовые розы слишком уж в лоб. Надо бы позвонить, поблагодарить, простая вежливость того требует. Но ч т о и к а к говорить? Какой тон взять? Разговаривать, будто ничего не произошло? Фальшь! А Женя больше всего на свете ненавидела фальшь. Из-за этого в разговорах она иногда бывала циничной, в поведении рискованно-свободной. Разговаривать нежно, интимно? Да, моментами ей хотелось именно этого, потому что именно такие чувства владели ею, когда удавалось забыть, вернее вытеснить из сознания, кто он, что собой олицетворяет. Но тогда она даст ему повод, нет, даже не повод — право на себя, признает его победителем в извечном поединке между мужчиной и женщиной. А она этого не хочет. Точнее было бы сказать: она убеждала себя, что не хочет. Мало того, она говорила себе, и даже моментами верила, что э т о не должно повториться. Произошел срыв, тут уж ничего не поправишь, но больше — никогда… Надо вернуть все к тем отношениям, которые существовали до вчерашнего злосчастного вечера… Но почему злосчастного? Не фальшивь, Женька! Что ты врешь себе? До ночи, принесшей тебе такую радость, такое наслаждение…
И все же не надо, чтоб э т о повторялось. Может быть, удастся вновь вызвать к жизни то сокровенное и неприкасаемое, что таилось на дне все эти годы. Но для чего? Чтоб оно вновь погрузилось на дно? Удастся ли? Раз всплыв, оно должно остаться здесь, под солнцем и на свету. Ведь заброшенный пруд покрывается иногда кугой и плесенью, превращаясь в гнилое, затхлое болото, но бывает, что такой же пруд прорастает, непонятно, по чьему произволу, нежными цветами лотоса, прилетают белоснежные лебеди, и в этом зачарованном озере люди мечтают найти чашу святого Грааля.
Да, но для этого необходимо, чтобы на дне такого озера бил кристально чистый ключ, а не расстилался холодный и вязкий ил. Надо, чтобы Гога понял всё и, поняв, тут же все и забыл, навсегда. Вот это был бы тот живительный источник, который не даст возникнуть болотистой трясине, а превратит душу в зачарованное озеро.
Но способен ли на такое Гога? Да и можно ли от него этого требовать? Кто я ему? Случайная любовница, которых у него, судя по многим признакам, было немало. К тому же старше его чуть ли не на пять лет. И ведь у него мать.
Женя вспомнила, что в Харбине Вера Александровна Горделова считалась дамой надменной, весьма разборчивой в знакомствах. Конечно, харбинская эпоха канула в Лету. Здесь Шанхай — город с иными мерками, другими критериями. Горделовы разорились, мать Гоги овдовела, но все равно что-то же в ней осталось от прежнего польского гонора.
