Зоя только что поужинала в ресторане со своим последним поклонником-англичанином, служившим в таможне, но вечер продолжения не получил, так как ее спутник торопился домой: он заступал на дежурство завтра с восьми утра. Человек свободных взглядов, семейными узами не связанный, Зоя не могла понять этой наводящей тоску педантичности, приверженности к соблюдению внешних приличий и обязанностей по отношению к скучной, некрасивой жене и живущим своей жизнью, давно отдалившимся от родителей детям. За ужином в итальянском ресторане Зоя и ее спутник распили бутылку хорошего «кьянти», и сейчас Зоя чувствовала легкое опьянение — состояние, которое к ней очень шло, но обычно являлось промежуточным. Она или продолжала пить и тогда еще больше хорошела, становилась необузданно веселой и своим поведением порой шокировала даже видавших виды подруг, или, перестав пить, быстро трезвела, что бывало обычно в компании, где ее никто не интересовал. Тогда она становилась вялой, ее клонило ко сну, она рано возвращалась домой и ложилась спать.
Про сегодняшний вечер дома Зоя думала, что так и будет: посидит немного с Клавиными гостями, а потом поднимется к себе. Но присутствие Гоги изменило ее настроение: можно немного повеселиться. И Зоя, обхватив шею Гоги левой рукой и плотно прижавшись щекой к его щеке (они были почти одного роста), пошла танцевать.
От нее пахло духами, немного табаком и еще слабее, но вполне явственно — вином, и этот смешанный, сугубо плотский и даже казавшийся порочным запах волновал Гогу даже больше, чем ощущение прильнувшего к нему стана и округлостей ее бюста.
Теперь Гога перестал ощущать время. Он все время танцевал с Зоей и один раз, когда они оказались в особенно темном месте, рискнул даже коснуться ее щеки губами. Зоя ничего не сказала, не отстранилась и лишь слегка повела плечами. До этого они — каждый раз по ее инициативе — подходили к столу с напитками. Зоя и сама пила и Гогу заставляла.
— Какой же вы мужчина, если пьете меньше вашей дамы? — спрашивала она с насмешливой, но ласковой улыбкой, устремляя ему прямо в глаза свой диковатый, нескромный взгляд.
Гога пил, почти не пьянея, чувствуя прилив тех токов, которые вызывает в мужчине общество красивой, готовой поддаться женщины. Поняв, что Зоя не рассердилась на него за первый поцелуй, Гога во время следующего танца — это опять был тягучий, истомный блюз — поцеловал ее теперь откровенно и смело и уже не в щеку, а в губы, которые она сама подставила ему. Они не заметили, как остановились и стояли так, тесно прильнув друг к другу.
— That’s a stuff![31] — вполголоса проговорил кто-то, и это заставило Гогу отпрянуть и оглянуться: где Сергей? Видел ли он? Но того нигде не было, и Гога облегченно вздохнул, тем более что, как он заметил, Зоя отнюдь не смутилась и, как только вновь заиграла музыка, сама возобновила танец.
Время между тем перевалило за полночь, и самые благоразумные стали собираться домой: ведь предстоял рабочий день.
— All right![32] — сказала Зоя и, подойдя к выключателю, зажгла свет, тем самым как бы подводя черту. — Кто хочет, пусть идет, а мы поедем в «Парамаунт». Я еще танцевать хочу!
Некоторые ее поддержали, и начался спор, куда лучше ехать. Появившийся из своей комнаты вместе с хорошенькой девушкой скандинавского типа Сергей уговаривал ехать в «Холливуд боллрум» — там открыто до трех. Зоя, обычно любившая настаивать на своем, неожиданно согласилась. Когда часть гостей ушла, а оставшиеся обсуждали, кто с кем поедет (кроме машины Сергея была еще одна), Зоя вдруг заявила:
— Вы поезжайте, я приеду позже!
— Как? Почему? — раздались голоса.
— Мне надо переодеться. Не в этом же ехать.
Гога удивился: чего же переодеваться, когда такое красивое платье, но девушки Зою поддержали: платье на ней было дневное.
— Но как же ты одна потом поедешь? — простодушно спросил Сергей.
— Почему одна? Кто-нибудь из мальчиков останется, — Зоя обвела глазами присутствующих, как бы ища, кто бы это мог быть. — Ну вот, хотя бы Джорджи. Вы подождете меня?
Гога вспыхнул, польщенный.
— Конечно!
Когда все столпились около выходных дверей, около Гоги оказался Кока. Слегка потянув его за руку вниз, он пробормотал так, чтоб больше никто не слышал:
— She is giving you a break. Hell of a break! Don’t miss that chance![33]
Гога с удивлением взглянул на кузена. Он не то чтобы не понял его, но смысл слов был так неожидан, что не сразу дошел. Его сознание было, как промокательная бумага, которой нужно чуточку времени, чтоб впитать чернила. Но когда это случилось, Гога понял, что Кока прав.
Все уехали. Зоя и Гога вернулись в комнату, где только что было так много народу, стоял шум и гам, ярко горела люстра. Сейчас было тихо, свет вновь погашен, лишь две свечи догорали в ближнем канделябре, оставляя большую часть гостиной во мраке, из которого, словно чей-то внимательный глаз, следил за ними щиток радиоприемника. Его забыли выключить, и по комнате вновь плыла заунывная, сладострастная негритянская мелодия, которую вел саксофон, а ему вторила гавайская гитара.
