«В деньгах!» — вдруг явился неожиданный и грубый ответ, отозвавшийся болезненно, и Гога сразу понял: ответ верный. Черт бы их взял, эти деньги! У одних они есть, у других нет. Почему? Что это за порядок такой? Что я, глупее какого-нибудь иностранца, что ли? Мне еще грех жаловаться, мне из дома присылают, дают возможность учиться. А вот Вовка Абрикосов гимназию окончил с медалью, пишет стихи, прекрасный спортсмен и никак не может устроиться. Даже охранником на пароходе не смог: опоздал. Хотел бы я посмотреть, какие стихи напишет тот, с которым сегодня встретится Зоя. Гога усмехнулся. Сама мысль о том, что кто-нибудь из этих лощеных, высокомерных, разъезжающих на собственных автомобилях иностранцев может не то что написать, прочитать стихотворение, казалась нелепой. Они и мы — два разных мира, никаких точек соприкосновения. Впрочем, есть. Есть такие точки. Вот окончишь университет и, если повезет, найдешь прилично оплачиваемую работу в иностранной фирме… И получишь себе в начальники такого — поверх твоей головы смотрящего типа, который знает в десять раз меньше твоего, а в сто раз больше имеет. Но он знает такое, чего ты не знаешь: как делать деньги! И это определяет все… Тьфу, опять деньги! Неужели это главное в жизни? Действительно, как их зарабатывают? Ну, скажем, у человека контора. Что-то там продают, что-то покупают. Откуда они знают, что надо купить и как продать, чтоб заработать? Ведь все покупают, все продают, и ничего такого не придумаешь, чего бы другие не придумали раньше тебя. Мистика! Вот бы иметь шапку-невидимку, прийти в Аудиториум и забрать так много денег, чтоб на всю жизнь хватило. Хозяев не жалко — они ведь не жалеют тех, кто у них в заведении проигрывает свои кровные. Да, но тогда уж нужно было бы раздать эти деньги тем, кто проиграл. Но как их найдешь, проигравших, да и тебе-то что за корысть тогда? А взять себе, не вернув проигравшим, — это стать на одну доску с хозяевами Аудиториума. Нет, не годится.
Тут Гога прервал себя и в сердцах плюнул: совсем в детство впал: шапка-невидимка. Что тебе, десять лет?
Он медленно брел по Рут Валлон, приближаясь к те́ррасу, в котором жили Журавлевы. Он сделал немалый круг, даже не заметив этого. Сгущались стремительные тропические сумерки, в китайских лавках уже горел свет, но уличных фонарей еще не зажигали: французы народ экономный.
«Пойду к тете Оле!» — решил Гога. Там он всегда чувствовал себя дома, был членом семьи. А сейчас ему особенно хотелось видеть кузину Аллочку. Еще час назад именно встречи с ней он страшился больше всего: как выдержать наивный, чистый взгляд милой девочки, любимой двоюродной сестренки, когда душа твоя в таком чаду? Но сейчас он чувствовал, что почти отрешился от владевшего им целый день наваждения. Сам не заметив, в какой именно момент это произошло, но он освободился от того искушения, источником которого была Зоя.
Да, к Журавлевым! Именно к ним непроизвольно привели его ноги. Он давно обещал Аллочке сводить ее в кино. Сегодня уже поздно, а завтра непременно они пойдут в «Катей» на «Полет в Рио». Фрэд Астэр и Джинджер Роджерс. Танцуют как боги. «Катей» — самый дорогой кинотеатр, Аллочка еще там не бывала, ей будет приятно. И куплю ей мороженое «Хэйзелвуд» — она его очень любит.
Гога находился уже почти у входа в узкий журавлевский те́ррас, когда случилось маленькое происшествие: ехавший на велосипеде китаец, по виду, мелкий служащий или рассыльный магазина, резко вильнув в сторону, чтоб не столкнуться с выскочившим с неожиданной стороны рикшей, потерял равновесие и упал. Раздался смех уличных мальчишек, озорные возгласы по адресу неловкого велосипедиста. Но тот, упав, продолжал лежать, и Гога, находившийся к нему ближе всех, разглядел на его лице кровь. Гога бросился к упавшему. Китаец лежал не двигаясь, но глаза его были открыты. Гога присел на корточки, достал из кармана платок и стал обтирать им лицо лежащего. Оказалось, что у него разбит нос, но больше никаких повреждений заметно не было.
— Ну как ты? — спрашивал Гога. — Ничего не сломал? Где ушибся?
Китаец отрицательно помотал головой, удивленно и даже не без опаски глядя на Гогу.
— Встать можешь? Может быть, «скорую помощь» вызвать? — Гогин китайский язык, тем более шанхайский диалект, был далек от совершенства, но примерно о том же спрашивал пострадавшего пожилой прохожий, тоже подошедший оказать помощь, и его-то велосипедист понимал слово в слово.
— Не надо, не надо! Мне уже хорошо. Я поеду. Где мой велосипед?
С помощью Гоги он поднялся на ноги и стоял, опасливо озираясь: не увели бы его машину. Гога сделал знак подростку, подобравшему велосипед. Тот подошел, и велосипедист облегченно вздохнул.
Гога пошел своей дорогой.
— Хо! — раздались сдержанные возгласы ему вслед. — На го нин — холеши![36]
