Сколько раз случалось Гоге, правда, не по своему адресу, слышать эти слова в ином варианте: «На го нин — валеши!»[37] Гоге даже не по себе стало в первый момент. «Что ж, если я чужестранец, так для них и не человек вовсе? Помочь пострадавшему не могу?» — думал он. Стоявший на пороге одной из квартир китаец дружески улыбнулся ему и показал большой палец. На сей раз Гога уже почти не смутился, приняв жест одобрения как должное: приятно сознавать себя хорошим, даже если основания для этого ничтожные.
Гога шел по длинному проходу, очень довольный собой. Теперь ему легче будет окунуться в строгий и скромный, чистый мир семьи Журавлевых, где на счету каждая копейка, где не могут себе позволить ничего лишнего, и тем не менее все… ну не счастливы, конечно, счастье — это что-то сверхъестественное, но пребывают во взаимной приязни и уважении, живут с достоинством, довольствуясь тем, что имеют.
Да, но китайцы… Как странно они отнеслись к только что случившемуся эпизоду! Ну что я такого сделал?
Какими же обездоленными надо чувствовать себя, какими бесправными и униженными, чтоб так растрогаться от проявления пустякового, совершенно естественного человеческого участия. Какая странная, какая неправедная жизнь! Ведь они — хозяева этой страны, этой земли, почему же к ним так плохо относятся? Ими помыкают, словно они не люди, а какой-то атрибут нашего быта. Так не может долго продолжаться, не должно…
Колеса стучали в дробном мажорном ритме, в обратном порядке шли станции, словно разматывался моток памяти и открывались узлы на ее нескончаемой нити: Куаньченьцзы, Яомынь, Лаошаогоу. Когда миновала последняя — Шуапченпу, за которой остановок уже не было, Гога нервно встал и начал собираться. Собственно, собирать было нечего — оба чемодана закрыты, из них в поезде ничего не вынималось, да и езды до Харбина еще около часу.
Но сидеть на месте Гога не мог. Он начал перекладывать чемоданы с места на место, проверял, заперты ли они, переходил от окна в купе к окну в коридоре и беспрерывно поглядывал на часы. Время шло так медленно, что казалось, оно просто стоит. Гога даже поднес часы к уху: нет, тикают, да вот и секундная стрелка движется.
— Мы не опаздываем? — в третий раз, с тех пор как утром в Чаньчуне пересел в этот поезд, спросил Гога кондуктора.
Тучный, усатый железнодорожник, прежде чем ответить, немного насмешливо посмотрел на нетерпеливого пассажира; поезда на КВЖД ходили минута в минуту.
— Не извольте сомневаться, в четырнадцать десять будем на месте.
Как приятно было после узких японских вагонов снова ехать в просторном пульмановском, слышать русскую речь поездной бригады, читать расписание на русском языке. Отложись поездка на год, и ничего бы этого Гога уже не застал: Китайская Восточная железная дорога продана японцам, часть служащих — советские граждане — эвакуируются в СССР. Скоро дорога полностью перейдет под контроль новой администрации и утеряет свой прежний облик. Говорят, собираются колею перешить, чтоб пустить составы с Южно-Маньчжурской дороги.
Но сейчас думать обо всем этом Гоге недосуг. Вот промелькнул разъезд Югович. Это уже фактически Харбин. Не пропустить бы момент, когда покажется вокзал!
Вот пошли какие-то домики полудачного, полудеревенского типа; рыжая корова на выпасе подняла голову и, продолжая тупо жевать, уставилась ничего не выражающими черными глазами на пролетающий поезд; вот молодые японские солдаты, в одних майках, бросили копать и, опершись о лопаты, явно довольные возможностью сделать минутную паузу, с улыбками перебрасываются репликами, одновременно провожая глазами вагон и тут же возвращаясь взглядом, чтоб проводить следующий; вот промелькнула и пропала из виду подбоченившаяся водокачка. Поезд ощутимо замедлил ход, дельтой растекались рельсовые пути, погромыхивало и подталкивало в ноги на стрелках. Вот и перрон. «Боже мой, неужели я в Харбине?» — захолонуло сердце у Гоги. Какой-то подросток в гимназической форме резко вскрикнул и пустился бежать за вагоном. Да ведь это Владик! Неужели? Гога сильно высунулся из окна и обернулся. Да, сомнений нет, это братишка. Как он вырос!
Состав медленно втягивался в дебаркадер харбинского вокзала. Вот и часы, Гога сразу вспомнил их. Они показывают два часа десять минут. Как много народу на перроне, и едва ли не все — японцы. Поезд почти остановился, и Владик догнал вагон. Он даже не бежал, а шел вровень с окном, улыбаясь и что-то спрашивая, но Гога не слышал его. Он лихорадочно искал глазами родителей. Да вот же они! Отец и мать стояли чуть поодаль, ближе к зданию вокзала, и Ростом Георгиевич, увидев сына, заулыбался и помахал рукой. Вера Александровна в темно-синем легком платье и летней шляпке из лакированной соломки смотрела в правильном направлении, но, конечно, Гогу не видела, и потому на лице ее не было улыбки. Оно выражало напряжение. Поезд незаметно остановился, и Владик повис на шее брата.
— Ну, давай твои чемоданы! — оторвавшись наконец, сказал он ломающимся голосом. — Я понесу, а то ты устал, наверное.
