Гога замолчал, пораженный. Вот они так близко, участники героической обороны, а он болтается без дела, развлекается, благоденствует (да не очень-то благоденствует, осадил он сам себя. Из дому давно нет перевода, и он сидит без копейки), в общем живет как ни в чем не бывало. Стольников что-то сказал, но его слова до Гоги не дошли. Спохватившись, Гога обронил:
— Ты уж извини, Виктор, я задумался и не расслышал тебя.
— Ты не задумался. Ты сам с собою разговаривал. У тебя даже выражение лица менялось.
— Правда? — смущенно улыбнулся Гога, подивившись про себя проницательности приятеля. — Пожалуй, ты прав, так оно и было.
— Я не спрашиваю, о чем. Но если я правильно тебя понимаю, то не казнись. Мы ничего сделать не можем. Неправое дело опять торжествует. Так было уже много раз в прошлом, так еще не раз будет в будущем. И тут ничего поделать нельзя.
Ошеломленный этими словами, а главное — их тоном, Гога внимательно посмотрел на говорящего и увидел такого Стольникова, какого не видел никогда прежде. Тот был совершенно серьезен и даже грустен. Ни следа не оставалось от его обычного иронического выражения лица. И все же сердце Гоги отвергало такие доводы, хотя разум был не в состоянии противопоставить им свои. И потому Гога снова занервничал. Он был еще в том возрасте, когда личной обидой воспринимается несогласие с твоим мнением, особенно если оно обдуманно, выстраданно, достаточно хорошо обоснованно. Не вступая в спор, что с ним редко случалось при подобных обстоятельствах, Гога поднялся и протянул Стольникову руку:
— Ну, спасибо, Виктор! Я пошел.
— В «Аврору»? — снова угадал Стольников.
Гога ничего не ответил и, сделав рукой прощальный жест, вышел.
Уже около месяца работал Гога в госпитале, открытом администрацией университета «Аврора» для раненых китайских солдат и офицеров. Первые две недели он выполнял обязанности санитара, потому что больше ничего делать не умел.
У него не было привычки к такой работе. Самому Гоге в больнице лежать никогда не приходилось, и, хотя он теоретически знал, что значит уход за неподвижным больным, столкнувшись с реальными больными, которые были не в силах пошевелиться, которых надо и подмывать, и менять под ними белье, и выносить за ними сосуды, — он моментами приходил в отчаяние. Его охватывала слабость, тошнота подступала к горлу, и преодолеть все это, превозмочь самого себя помогали лишь удивительная выдержка и терпеливость самих раненых. Изувеченные, лишившиеся кто рук, кто ног, кто зрения, они стойко выносили свои страдания, и, глядя на них, Гога и в себе находил силы выдерживать свои трудности. И все же его грызли сомнения — за то ли дело он взялся? Ведь он — единственный мужчина, выполняющий такую работу. Остальными были католические монашки, послушницы и просто молодые китаянки. Им приходилось, вероятно, еще тяжелее. Но женщина создана для жертвы, и есть женские натуры, находящие высшую радость в том, чтобы облегчать страдания своим ближним. Мужчина же создан для активной борьбы, для риска, и не смешон ли, терзался моментами Гога, молодой человек, выполняющий, и притом очень неумело, женскую работу?
Гога уставал до изнеможения — дежурить приходилось порой по двенадцати часов в сутки, потерял аппетит: он все время ощущал тяжелый, сладковатый запах гнойных ран, гангренозных осложнений. В ушах стояли стоны раненых, подвергавшихся операциям, анестезирующих средств недоставало. Китайское военное ведомство своевременно не позаботилось о снабжении госпиталей, и монахи «Авроры» сами изыскивали способы доставать нужные медикаменты. Все врачи госпиталя Святой Марии, принадлежавшего, как и университет «Аврора», ордену иезуитов, работали днем и ночью, и все равно смертность среди раненых была высокой.
Журавлевы знали, где проводит племянник столько времени, но если Ольга Александровна беспокоилась о том, как бы Гога не подхватил какую-нибудь заразу, и огорчалась, что он за эти недели сильно похудел, то Михаила Яковлевича тревожило иное:
— Гога, а ты не боишься, что у отца могут быть неприятности? — посасывая свою неизменную трубку, спросил он Гогу.
