В устах другой эти слова прозвучали бы кокетством, но Ганна — это успел заметить Гога — говорила просто, порой не очень складно, зато искренне и серьезно.
— И напррасно, и напррасно, — укоризненно качал головой Вертинский. — Я помню у вас описание ррассвета:
— Ой, какая прелесть! — закричала Биби и даже в ладоши захлопала. И тут же погрузившись в задумчивость, повторила:
Гога смотрел на Ганну из полумрака; как она воспринимает такие лестные отзывы? Но Ганна сидела спокойная и серьезная, ее ничуть не смутила похвала собеседников. Она была неспособна фальшивить и не стала отнекиваться, так как сама считала эти строки удачными. И в ней теперь возникло желание прочесть одно свое стихотворение, которое она еще никому не показывала. И потому, когда Биби обратилась к ней:
— Ну, что же, Ганна?..
Она ответила:
— Хорошо. Вот. Это у меня последнее… Не знаю… Вот… «Северное племя»… так называется…
Она стала читать не очень выразительно, не заботясь об эффектах. Впечатление было такое, будто она старается лишь не споткнуться, забыв какое-нибудь слово, и вместе с тем чувствовалось, что сама прислушивается к стихотворению:
Ганна кончила. Все молчали. Гога, которому стихотворение очень понравилось, не считал себя вправе высказываться первым. Он не завидовал Ганне, но с горечью думал, что сам никогда не сможет так написать, и что здесь, среди людей творческих, он находится не по праву. Вертинский сидел, ушедший в себя, видимо, повторял какие-то строки из только что услышанного стихотворения. Потом он встал, приблизился к Ганне и, взяв ее руку, поцеловал:
— Вы настоящая поэтесса. Почему вы так мало пишете?
Ганна спокойно выслушала новую похвалу и, смущенно улыбнувшись, ответила:
— Я — лентяйка.
Вмешалась Биби:
— Дело не в этом, Саша. Ганна много работает. Утром сама занимается, вечером репетиции.
— Ну зачем же еще ут’ом? — удивился Вертинский. — Рразве ррепетиций недостаточно?
— Нет. Я ведь только недавно снова начала… Танцевать… Когда-то училась в Харбине, потом бросила. Теперь вот вспоминаю. Трудно. Приходится восстанавливать…
— Но у вас же хоррошо получается. Многие только из-за вас ходят…
Вертинский преувеличивал, давая такой пренебрежительный отзыв об оперетте. Труппа в Шанхае была сильная. Но он не любил там некоторых артистов, особенно премьера Купавина, обладавшего прекрасным баритоном и эффектной внешностью, и в таких случаях бывал несправедлив. Ганна ответила, как всегда именно то, что думала, без доморощенной дипломатии:
— Ну, это не так… Там есть хорошие артисты… Простак Толин, например. Соколовская — тоже… Другие.
Только на этом месте она заставила себя остановиться, чтоб не назвать Купавина. Она знала, что это будет неприятно Вертинскому. Острый момент был счастливо избегнут, и Вертинский вернулся к прежней теме:
— И все-таки вам надо писать, Ганна. И книжку нужно издать. Я вам дам название… — Вертинский на минуту задумался. — Вот, есть: «Le vin triste»[49]. Здо’ово я п’идумал, а?
Было что-то детски наивное в этом восхищении собственной выдумкой, но именно оно и вызывало сочувственный отклик: ведь книги еще не существовало, да и будет ли она? Хватит у Ганны стихов на сборник? Восхищение Вертинского было такое искреннее, что и Биби поддержала, и сама Ганна заинтересовалась. А Вертинский оживился и начал строить планы:
— У вас, наве’ное, денег нет на книгу. Я достану. Скажу кому-нибудь из купцов: пусть рраскошеливаются. Сколько надо, Биби, как ты думаешь?
— Понятия не имею, — с особым распевом на звуке «я» протянула Биби, улыбаясь. — Нашел кого спрашивать. Я сколько чулки стоят не знаю.
— Ничего. Выясним. С того места, куда я поставлю ногу, выйдет легион. Ну, не легион, так сто долла’ов.
