Как из церкви выходил Гога с концерта. Кругом было немало знакомых. Люди окликали друг друга, шутили, делились впечатлениями, сговаривались, куда ехать дальше, но ему не хотелось ни самому говорить, ни слушать кого-либо. Хотелось подольше удержать в себе ту возвышенную чистоту и благородство чувств, которые вызвало в душе соприкосновение с истинным искусством.
Машинально Гога двинулся в сторону Авеню Жоффр, но вскоре остановился в нерешительности. Домой сейчас идти он не мог: остаться одному в маленькой холостяцкой комнате? Нет, это не подходило для его настроения. Гога испытал неодолимую потребность увидеть Вертинского сегодня же. Только увидеть, взглянуть на него издали, больше ничего. Где он сейчас? Наверное, еще переодевается, переводит дух. Зайти к нему? Но пропустят ли? Пропустить-то пропустят, да удобно ли это? Вокруг него сейчас, наверное, близкие люди. Но я ведь тоже с ним знаком… И он так приветлив со мною. Мало ли что приветлив, он хорошо воспитан и потому приветлив, как со всеми… А впрочем, не со всеми. Когда ему кто-нибудь не по душе, Вертинский не дает себе труда скрывать — лицо его принимает брезгливое или скучающее выражение. Со мною у него такого выражения не бывает. И все же это не значит, что надо навязывать ему свое общество.
Придя к такому заключению, Гога стал неподалеку от артистического выхода с тем, чтоб только кинуть взгляд на артиста, когда тот выйдет. Гога выбрал место в тени, чтоб его заметно не было. К нему привязались возницы-рикши, но Гога досадливо отмахивался. Ночь была сырая и прохладная, упали две-три капли дождя, но дождь, словно тут же передумав, прекратился, не успев даже намочить тротуар. Прямо против боковой двери театра стоял низкий, широкий «рено», за рулем которого восседал важный шофер-китаец в форме и фуражке. «Уж не французского посла ли машина?» — подумал Гога. Но нет, если посол был на концерте, это не прошло бы незамеченным. Наискосок от театра «Лайсеум» возвышалось массивное белое здание Французского клуба, наверное, посол сейчас там. И опять же нет. Для машины посла нашлось бы место поближе.
Пока Гога размышлял об этом, дверь артистического выхода открылась и в освещенном проеме показалась изящная женская фигура в черном вечернем платье и коротком жакете из чернобурых лисиц. Гога узнал Биби. Ее светло-золотистые волосы были затейливыми кольцами уложены на голове. Прическа не шла к ней, особенно к вздернутому, пуговкой носу, а глаз — главного украшения ее лица — сейчас видно не было. Гога с досадой подумал: неужели сама не видит, что такая вычурность — не ее стиль?
Биби, держа между пальцами длинный мундштук из слоновой кости с дымящейся сигаретой, на минуту задержалась на пороге и, обернувшись вглубь, позвала:
— Ну, где же ты, Саша? — своим грудным, слегка хрипловатым голосом, составлявшим, как считали многие, одну из главных особенностей ее своеобразного обаяния.
Гога еще глубже отступил в тень, но его движение как раз и привлекло внимание молодой женщины. Она заметила и узнала его.
— А, Гога! Что вы там прячетесь? — сказала она оживленно и нараспев, делая два шага в его сторону и тоже попадая в тень. Едва только Гога различил взгляд ее выразительных, с веселыми искорками глаз, увидел эту скошенную вбок улыбку, которая другую бы портила, а Биби делала особенно привлекательной, он забыл и ее неудачную прическу и собственное намерение остаться незамеченным. Наоборот, он почувствовал себя легко и свободно.
— Я не прячусь, — ответил он, шагнув ей навстречу и, когда она протянула ему руку, склонился и поцеловал, стараясь, чтоб движение это получилось непринужденным, что, впрочем, ему удалось не вполне. Однако Биби, оценив его галантность, с одобрением посмотрела на него и, заметив вышедшего наконец Вертинского, весело заговорила:
— Смотри, Саша, кто тут! Еле поймала… Прятался вон за тем столбом!
Биби явно преувеличивала, и Гога со смущенной улыбкой только отрицательно качал головой.
— Так вы все-таки были в конце’те? — спросил Вертинский, поздоровавшись. Гога и раньше замечал, что в сочетании со словом «концерт» он упорно ставит предлог «в», а не «на».
— Был, конечно, Александр Николаевич… — сказал Гога, не зная, уместно ли будет благодарить сейчас за «Бал Господень».
— А ты разве со сцены видишь, кто есть, кого нет? — спросила Биби.
— Я все вижу! — многозначительно подняв палец и остро сверкнув глазами, ответил Вертинский, и непонятно было, говорит он серьезно или продолжает игру в великого, мудрого, всеведущего деда, от которого ничто не укроется. Потом, обращаясь к Гоге уже другим тоном, он спросил: — Почему же вы не зашли ко мне в антрракте? Я бы вас с хоррошенькой женщиной познакомил.
«Эх, свалял дурака, оказывается, можно было зайти!» — подумал Гога.
— Гоге не нужны хорошенькие женщины, — не без ехидства произнесла Биби. — Он любит умных женщин. Правда, Гога?
Гога не знал, что ответить, и только улыбался, сам в это время, однако, думая: «Все-таки хорошенькие нужнее». А Биби, уже забыв про свой вопрос, продолжала:
— Вы куда сейчас?
