— Нет, дело не в нём. Но вы угадали: я пришла к вам за советом. Простите, что я пошла окольным путём, вместо того чтобы сказать напрямик.
— О, я сразу смекнул! Не извиняйтесь. С ихним «Священным единением» они добились того, что все теперь подозревают друг друга. «Поменьше говорите! Молчок! Берегитесь тех, кто вас слушает!..» Когда вы пришли (откровенность за откровенность!), я тоже решил держать язык на привязи.
— Я уже не держу его на привязи, — сказала Аннета, — делайте со мной что хотите.
Питану не свойственно самодовольство. Он добродушно говорит:
— Со мной можете не стесняться. Говорите, госпожа Ривьер! Мы с вами не того покроя, чтобы играть друг с другом в прятки.
Аннета просто, ничего не скрывая, выкладывает ему всё. Питан, слушая, слегка вздрагивает, но не прерывает её. Он даёт ей досказать. Затем, покашливая, обращается к ней:
— А вы знаете, госпожа Ривьер, на что вы идёте?
— Это неважно, — спокойно говорит Аннета.
Питан снова откашливается. Он мысленно спрашивает себя, что побуждает эту женщину поставить на карту свою жизнь, свою честь. У него не хватает духа спросить её об этом. Она догадывается.
— Вы хотите, господин Питан, задать мне какой-то вопрос?
— Извините, госпожа Ривьер! Но если вас интересует судьба этого военнопленного, то не лучше ли для него оставаться в безопасности, чем идти на риск?
— Дело не в его и не в моей безопасности.
Питан без околичностей спрашивает:
— Значит, вы любите того, другого?
Щёки Аннеты снова окрашиваются румянцем. (Как ещё молода её кровь!)
— Нет, любовь тут ни при чём, Питан, уверяю вас! Ведь я уже стара. Это мне не по возрасту. У меня этого и в мыслях нет. Я думаю только об их дружбе — не о дружбе со мной: что я для них? — об их взаимной дружбе.
— И ради этого?..
Питан не договаривает. Аннета спрашивает:
— Неужели не стоит ради неё пожертвовать собой?
Питан окидывает её взглядом. Она говорит, как бы в своё оправдание:
— Один из них умирает… И, значит, — не правда ли, Питан? — спорить тут не приходится.
Питан не спорит. Он понял. Самое безумие этого великодушного замысла такого свойства, что оно убеждает его. Он смотрит на Аннету, и в этом взгляде — глубокое уважение.
— Вы не осилите этого сами, — говорит он после некоторого раздумья.
— Если надо, постараюсь, — отвечает она.
Питан продолжает раздумывать; затем нагибается, собирает двумя пальцами щепотку пыли с полу и подносит ко лбу.
— Что вы делаете? — спрашивает Аннета.
— Записываюсь в ваш батальон… Видите ли, госпожа Ривьер (он берёт табурет, садится подле неё и переходит на шёпот), у вас нет физической возможности сделать всё сразу, поспеть одновременно туда и сюда. Вам нужна подмога… Не говоря уже о том, что у вас есть и другие обязанности: ваш сын. Тут нельзя рисковать, если есть другой выход. Попасться — значит набросить тень на его имя, на его будущность. Он вас за это не поблагодарит. Я же рискую только собой. О таком бобыле, как я, в наше время и задумываться не стоит. Разрешите уж мне — ведь я знаю все ходы и выходы — устроить вам это дело! На свой страх и риск! Сделаем, что сможем.
— Но, Питан, — взволнованно заговорила Аннета, — вы даже не знаете тех, для кого идёте на риск!
— Я знаю, что такое дружба, — отозвался Питан. — Эти двое — друзья. Вместе с вами друзей уже трое. А со мной — четверо. Дружба — это магнит. Надо быть крепче железа, чтобы устоять перед ним.
— Нынешнему миру не так уж трудно устоять перед ним, — заметила Аннета.
— Всем известно, — сказал Питан, — что нынешний мир — это мир гигантов. Но мы, госпожа Ривьер, мы с вами не заносимся так высоко. Мы люди простые.
Они занялись разработкой плана бегства. Питан, не задумываясь, взял на себя львиную долю. Уговорились, что именно он будет сноситься с пленным. И, когда наступит время, будет его проводником и сдаст его на руки Аннете в женевском поезде. Через своих друзей он наладит переход через границу. Но прежде всего надо изучить обстановку. Не спеша. В ближайшие недели Питан под каким-нибудь предлогом съездит на место, соберёт сведения; он встретится с Францем и осторожно расставит первые вехи. Питан призывал к осторожности, но сам разгорячился. Громадный риск этого предприятия его ничуть не смущал, хотя в случае провала его судили бы за шпионаж и государственную измену. Разумеется, он понимал, что рискует, но совершенно с этим не считался. (Кто знает, может быть, в глубине души этот риск даже привлекал его… Мы уже видели, что Питан хотел быть «съеденным»…) Его раззадорила фантастическая трудность этого замысла. Он весь загорелся; он пригнул голову, глаза у него блестели, ноздри раздувались, но вдруг он рассмеялся в бороду и сказал:
— Госпожа Ривьер, прошу прощения! Оба мы с вами помешанные. В такое время, когда всё идёт прахом, и города и люди, я увлекаюсь починкой разбитого фарфора, а вы стараетесь склеить осколки дружбы… Ну, не потеха ли? Что ж, посмеёмся вместе! Кум Кола[116] сказал: «Чем безумнее люди, тем они мудрее…» Как знать? Пожалуй, когда-нибудь окажется, что мы-то и есть мудрецы!..
