Есть ли у Аннеты другой источник света? Марк напрасно пытается увидеть её без маски. Чтобы подзадорить её, он говорит в её присутствии чудовищные глупости… Она будто не слышит, и камень падает в пустоту. А Марку становится стыдно от того, что он наговорил. Значит, эта женщина ни о чём не размышляет?.. Мыслить — это всегда было для Марка чем-то вроде приступа крапивной лихорадки, раздражения кожи. Облегчение получаешь, только почесавшись, потёршись о других. Мышление всегда было для него равносильно атаке. Мыслить — значит метнуть своей мыслью в другого, обрушиться на него. Пусть она войдёт в него — всё равно как: с его согласия или силой!.. Аннета же, казалось, была равнодушна к тому, что и как думают другие…
Нет, она далеко не равнодушна, но она инстинктивно понимает, что мысли — это своего рода ростки. Пусть спокойно набираются сил! Если они вырастут до времени, первые же заморозки убьют их. Вокруг неё — в этих душах — ещё царит зима. Не время ещё им пробудиться от спячки. Она заглушает муки, боль сомнений. Преждевременное пробуждение будет пагубным для таких душ.
Аннета слышит, как этажом выше кричит на пороге своей двери рабочий Перрэ. Он увлечён спором с товарищем. Он получил на несколько дней отпуск и приехал домой, измученный, озлобленный. Всё, чего он насмотрелся на фронте, всё, что он застал в тылу, — расточение жизней, расточение ценностей, развеянные иллюзии, разложившийся семейный очаг, его дочь, ставшая проституткой, женщины, которые кутят на деньги, заработанные на фабриках смерти и тотчас пущенные на ветер, — всё это наполняет его злобой и гневом на товарищей и начальников, на весь мир. Но он с каким-то бешеным упрямством продолжает твердить: «До конца!» В ответ на доводы своего товарища-анархиста, который смеётся над ним и старается переубедить его, он кричит:
— Замолчи! Не то я спущу тебя с лестницы!.. Чего ты от меня хочешь? Мало, что ли, у меня горя? Какой будет толк, если ты, дурень, даже докажешь мне, что нас всех околпачили, что отечество, как и всё остальное, отвратительная ложь, что нас убивали зря? Во что же мне верить? Я уже не верю в революцию. Я не верю в религию. Я не верю в человечество (это ещё более глупо и более плоско, чем всё остальное!). Но если у меня отнимут и отечество, за что же мне ухватиться, скажи? Остаётся только одно: пуля в лоб!
Аннета понимает Перрэ. Марк не понял бы его:
«Ну, и пустил бы себе пулю в лоб!..»
Юность не ведает сострадания к мукам слабых, которым приходится плутовать с жизнью, чтобы жить. Марк не плутует. Но юность жаждет жить наперекор всему, и вот он вкупе со своими товарищами — анархистами, дадаистами[115] — мстит безудержной, бесшабашной насмешкой над всем существующим, да и сам доводит смешное до бредового, до последних границ нелепости; он мстит за убийственное бессилие ума, предпочитая ему заумь…
Но вот что ему менее всего понятно: его мать, которая свободна (он готов в этом поклясться!) от всего, что её окружает, не испытывает ни малейшей потребности ни нападать, ни защищаться. Она ничего не критикует. Не затевает тяжбы с чужими мыслями. У неё есть собственные мысли, есть разум, есть дом, и она держится за них. Она выстроила для себя фундамент… На чём?
Аннета — женщина. Её душа живёт одной страстной мыслью. Она и не помышляет распространить её на весь мир. Поле её зрения заполнено одним делом, трудным, точно отграниченным. Она не занимается решением трагической загадки, над которой бьётся мир. Эта загадка и эта трагедия воплощены для неё в цели, которая поставлена ей, которую она сама себе поставила: спасти завладевшее ею священное чувство — Дружбу… Нет, не то!.. Спасти двух друзей, с судьбой которых сплелась её судьба. Она не смешивает её с судьбой других людей. У неё свой удел, данный ей роком, и она довольствуется им. Она всецело отдаётся ему. Чтобы ответить на обращённый к ней зов, она готова преступить всё чтимое людьми, любой человеческий закон: в ней говорит закон высший…
Если бы каждый в своей области действовал так же, это была бы величайшая Революция человечества.
Она уехала из Парижа, никого не посвятив в свою тайну, — сына меньше, чем кого бы то ни было. Ведь Марк, несмотря на своё желание сблизиться с ней, по своей привычке к самообороне всегда старался задеть чувства, которые предполагал в Аннете: он подчёркнуто и оскорбительно глумился над пацифизмом, который приписывал ей.
У Аннеты не было ни малейшего желания спорить с ним. Мир, война — не этим она занята. Это слишком далеко! Она держит в своих руках руки двух людей, которые положились на неё и которых ей предстоит соединить. Это не идеи. Это жизнь — их и её жизнь. Да, на карту поставлена и её жизнь. Безрассудная игра! Если слушаться ума — да. Но у сердца есть свой ум. И сердце сказало своё слово.
