Итак, Рожэ с согласия всего своего семейства — вопрос предварительно обсудили — стал ухаживать за Аннетой. Он ничего не утаивал от своих, всегда был уверен, что его одобрят. Все близкие обожали этого взрослого ребёнка. Платил он тем же. В семье Бриссо царило взаимное преклонение. Правда, некоторая иерархия соблюдалась, но каждый расценивался высоко. Право же, нельзя было не признать, что все они наделены изрядным умом, приятной внешностью, богатством. И они — люди благовоспитанные — признавали это, даже весьма охотно, но не показывали этого людям, которых определённо считали ниже себя. Впрочем, кто мог бы сомневаться во всём этом, видя, какой спокойной уверенностью дышат их лица! Они были уверены в себе и всего увереннее в Рожэ. Он был их любимцем, гордостью и, пожалуй, не без оснований. Никогда ещё древо рода Бриссо не приносило такого сочного плода. Рожэ был наделён лучшими чертами своего рода, а если и обладал его недостатками, то они не раздражали: он был так мил, так молод, что их не замечали. А талантов у него была пропасть: всё ему легко давалось, особенно ораторское искусство. Красноречие было ленным владением Бриссо. В их роду уже прославился один адвокат, у них у всех была врождённая склонность к витийству. Было бы несправедливо утверждать, будто им нужно говорить, чтобы думать, как говорунам-южанам. Но то, что говорить им было нужно, — это бесспорно. В пышных фразах словно расцветали все их способности — Бриссо зачахли бы от молчания. Отец Рожэ, в прошлом один из знаменитейших болтунов, прославивших трибуну палаты депутатов, — избиратели сыграли с ним плохую шутку, не избрав вторично, — задыхался от красноречия, замкнувшегося в своей скорлупе, и Рожэ, которому в ту пору было шесть лет, наивно говорил, когда они вдвоём сидели у камина:
— Папа, произнеси-ка для меня речь!
Теперь он делал это сам. Первые же выступления молодого человека на собраниях адвокатов и в суде создали ему блестящую репутацию. Под стать всем Бриссо, он отдал свои дарования на службу политике. Превосходным трамплином были для него митинги по поводу дела Дрейфуса; он бросился в бой, он наговорился всласть. Юношеский пыл, смелость, красивые слова, лившиеся потоком, прекрасная внешность — всё привлекало к нему симпатии восторженных дрейфусисток и молодёжи. Семейство Бриссо, — а оно только и думало, как бы не отстать по дороге прогресса, и больше всего боялось, как бы не сделать слишком рано лишний шаг вперёд, — осторожно разведав почву, наставило своего наследника, свою гордость и надежду, на путь социализма, однако весьма благомысленного. Впрочем, и самого Рожэ чутьё влекло на этот путь. Он, как все лучшие представители молодёжи того времени, подпал под обаяние Жореса и старался перенять приёмы великолепного оратора, речи которого были полны пророческих предначертаний и всяческих иллюзий. Он провозгласил, что долг народа и интеллигенции — сблизиться. И это стало темой весьма красноречивых его выступлений. Если народ, у которого просто не хватало на это досуга, многого и не понял, то всё же это скрасило досуг молодых представителей буржуазии. Рожэ — ему помогла подписка и узкий круг друзей — основал кружок, газету, партию. Сам же потратил на это уйму времени и немножко денег. Все Бриссо умели рассчитывать, умели и тратить с толком. Им льстило, что их чадо — вожак нового поколения. И они подготовляли почву для приближающихся выборов. Было намечено для Рожэ местечко в будущей палате депутатов. И он об этом знал. Рожэ привык, что в него с самого детства верят все близкие, и уверовал в себя; он толком не знал, какие же у него убеждения, однако нисколько в них не сомневался. Никакого высокомерия. Он был полон самодовольства и совсем не скрывал этого. Ему везло во всём; он привык к этому, ему казалось, что это вполне естественно; он и не думал этим гордиться и был бы потрясён, если бы удача ему изменила: устоям, которые он свято чтил, был бы нанесён сокрушительный удар. Он был такой славный! Эгоистом он был, сам того не ведая, и отнюдь не закоренелым, а каким-то наивным, был добряком, красавцем, мог бы давать другим, но намеревался от других только брать и не представлял себе, что кто-то может ему в чём-либо отказать; простой, славный, сердечный, требовательный юноша всё ждал, что к его ногам падёт весь мир. Право же, он был весьма привлекателен.
И Аннета увлеклась. Она хоть и составила о нём довольно верное суждение, но оно не помешало ей полюбить его ещё сильнее. Её умиляли его слабости, они были ей бесконечно дороги. Ей казалось, что именно из-за них в нём столько ребяческого, — больше, чем мужественного. И эта двойственность радовала её сердце. Ей нравилось, что Рожэ ничего не скрывает: сразу было видно, какой он. Его наивное восхищение собою говорило о том, какая у него непосредственная натура.
С Аннетой он был особенно откровенен оттого, что влюбился в неё. Пылко, безудержно. Он не знал половинчатости в чувствах. А вот видел всё лишь наполовину.
