Любовь к ней вспыхнула как-то вечером, в одной из гостиных, — он был в ударе и блистал красноречием. Аннета не проронила ни слова. Но она была чудесной слушательницей. (Так по крайней мере ему казалось.) В её умных глазах он читал свои собственные мысли и находил, что они стали ещё яснее, ещё возвышеннее. Её улыбка радовала его — значит, он хорошо говорил, а ещё более глубокую радость доставляло ему сознание, что она разделяет его мысли. А как прекрасна была его слушательница! Какой замечательный ум, какая возвышенная душа светились в её пристальном и выразительном взгляде, в её проникновенной улыбке! Он говорил один, а ему казалось, что он разговаривает с нею. Во всяком случае теперь он говорил только для неё, и он чувствовал, что этот мысленный диалог — таинственный, безмолвный — возвышает его…
Аннета, по правде говоря, и не слушала. Она была так умна, что быстро схватила главную мысль Рожэ и с привычной рассеянностью следила лишь за красивыми, гладкими фразами. Но она воспользовалась тем, что он был поглощён собственными речами, и решила получше его рассмотреть: глаза, рот, руки и как, когда он говорит, у него двигается подбородок, как раздуваются красивые ноздри, словно у заржавшего жеребца, и какая милая у него манера произносить некоторые буквы, и что же всё это выражало — и внешне и внутренне…
Смотреть она умела. Видела, как ему хочется, чтобы им восхищались, видела, как ему нравится, что он нравится, и то, что она считает его красивым, умным, красноречивым, удивительным. Она не находила, — нет, пожалуй, чуть-чуть, совсем чуточку! — что он смешон. Наоборот, была полна умиления.
(«Да, милый, ты хорош собой, ты чудный, умный, красноречивый, удивительный… Тебе хочется, чтобы я улыбнулась? Вот, милый, я даже два раза тебе улыбнулась… и смотрю на тебя так ласково… Ты доволен?»)
И в глубине души она смеялась, видя, как он счастлив, как торжествует, — ещё громче заливается, словно вешняя пташка.
Он смаковал похвалы, пил их, не разбавляя, не подбавляя к ним ни капли собственной иронии, жаждал ещё, никогда не пресыщался. И, упиваясь своим пеньем, сливал с ним и ту, которая им любовалась. Он вообразил, что она — воплощение всего, что было в нём самого лучшего, чистого, гениального, и стал обожать её.
А та, чьей души с первых же взглядов коснулась любовь, почувствовала, что тонет в его обожании, и совсем перестала сопротивляться. Исчезла даже ласковая ирония, которой она прикрывала, будто латами, своё трепещущее сердце, и она подставила страсти свою незащищённую грудь. Как жаждала она любви! Как сладостно утолить жажду (она предвкушала это), прильнув к губам того, кто ей так нравился! А то, что он предвосхитил её желание и так пылко тянулся к ней губами, наполняло её какой-то восторженной благодарностью.
Пламя разбушевалось. Каждый воспламенялся от страсти другого и питал её своею страстью. И чем пламеннее было чувство влюблённых, тем большего они ждали друг от друга и тем больше старались превзойти взаимные ожидания. Это очень утомляло. Но у них в запасе были нерастраченные силы молодости.
А пока силы Аннеты дремали в бездействии. Им не давали воли. На неё нахлынуло чувство Рожэ. Она тонула. Он не позволял ей передохнуть. Натура у него была общительная, безудержная, и его потребностью было всё высказать, всем поделиться: мыслями о будущем, о настоящем, о прошлом. Как пространно он говорил! Это было его свойство. А к тому же он хотел всё узнать, всё присвоить. Он вторгался в тайны Аннеты. Аннета, отступая, напоследок с трудом защищалась. Всё это её отчасти возмущало, отчасти радовало и забавляло; не раз пыталась она рассердиться на Рожэ за этот натиск, но завоеватель был так мил! И она с наслаждением шла на уступки; она не сопротивлялась насилию чужой воли («Et cognovit eam…» — Он совсем её не знал!..), а втайне подчас вся горела то от возмущения, то от удовольствия.
Да, не очень благоразумно без сопротивления отдать себя целиком. Иногда, забыв обо всём на свете, поверишь свои тайны, а потом тот, кому ты доверился, обернёт их против тебя же. Но Аннета и Рожэ мало об этом заботились. В ту пору их любви ничто друг в друге не могло им разонравиться, ничто не могло поразить. Всё то, что поверял любимый, не только ничуть не удивляло любящую, но, казалось, совпадало с её невысказанным мнением. Рожэ теперь не следил за собой — следил ещё меньше, чем прежде, и Аннета слушала его откровенные признания снисходительно, однако, помимо воли, всё запоминала до мелочей.
