Радостно было, что у них столько общего в прошлом, а ещё радостнее, что и настоящее и прошлое утопают в мечтах о будущем — их будущем, ибо хотя Аннета и ничего ещё не сказала, ничего не обещала, но на её согласие так полагались, так рассчитывали, так его требовали, что она в конце концов и сама вообразила, будто уже дала его. Полуприкрыв свои счастливые глаза, она слушала, как Рожэ (он принадлежал к тем, кто наслаждается завтрашним днём больше, чем нынешним) с неиссякаемым воодушевлением описывал блистательную жизнь, богатую мыслями, заполненную полезной деятельностью, приуготовленную… Кому? Ему, Рожэ. Ну и ей, разумеется, тоже, ведь она отныне — частица Рожэ. И она не сердилась, что от её личности ничего не оставалось, она слишком была поглощена чудесным своим Рожэ, — не могла его наслушаться, на него наглядеться, нарадоваться. Он много говорил о социализме, справедливости, человеколюбии, об освобождённом человечестве. Поистине был великолепен. На словах душевное его благородство было безгранично. Это волновало Аннету. Ей казалась отрадной мысль, что и она примет участие в его деятельности во имя всесильного добра. Рожэ никогда не спрашивал её, что она об этом думает. Подразумевалось, что она думает так же, как и он. Да и не могла она думать иначе. Он говорил за неё. Он говорил за них обоих — ведь он говорил лучше. Он ронял:
— Вот что мы сделаем… У нас будет…
Она ничего не оспаривала. Напротив, чуть ли не благодарила. Планы были так необъятны, так расплывчаты, так бескорыстны, что просто не было причин считать себя обделённой. Рожэ стал для неё светом, стал для неё свободой… Пожалуй, в этом было что-то неопределённое. Аннете, пожалуй, и хотелось, чтобы всё было поточнее. Но ведь всё это придёт позже, ведь сразу всего не выскажешь. Продлим же удовольствие! Будем сегодня наслаждаться неоглядными планами на будущее…
Больше всего она наслаждалась, глядя на его очаровательное лицо, чувствуя, как жадно тянутся друг к другу их влюблённые тела, по которым внезапно пробегали электрические токи, огонь желаний, пылавший в них обоих, сильных силою непорочной молодости, здоровых, крепких, горячих.
Всего красноречивей был Рожэ, когда внезапно умолкал. И тогда слова, отзвучав, рисовали перед ними упоительные картины, а глаза встречались: им казалось, будто они вдруг прикоснулись друг к другу. Налетал такой порыв страсти, что захватывало дыхание. Рожэ больше не думал ни обольщать, ни говорить. Аннета больше не думала ни о будущем человечества, ни даже о своём будущем. Они забывали обо всём, обо всём, что их окружало: о том, что они в гостях, о том, что вокруг люди. В эти секунды они сливались в единое целое, словно воск на огне. Ничего не существовало, кроме их влечения друг к другу — этого закона природы, единого, всепоглощающего и чистого, как огонь. У Аннеты темнело в глазах, щёки у неё вспыхивали, а после, поборов головокружение, она с трепетной и томительной уверенностью думала о том, что придёт день и она поддастся соблазну…
Ни для кого их страсть уже не была тайной. Они не могли её скрывать. Пусть Аннета молчала — глаза говорили за неё. Они так красноречиво выражали согласие и без слов, что, по мнению всех, да и самого Рожэ, она как бы уже безмолвно связала себя обещанием.
И лишь семейство Бриссо не теряло из виду, что Аннета ещё далека от этого. Признания Рожэ Аннета выслушивала с явным удовольствием, но ответа не давала, уклонялась, ловко переводила разговор на какую-нибудь возвышенную тему, а простачок Рожэ жертвовал добычей ради миража и, очертя голову и млея, пускался в рассуждения. Аннета отмалчивалась. Бриссо — люди, умудрённые опытом, — два-три раза подмечали её манёвр и решили сами взяться за дело. Конечно, они ничуть не сомневались в согласии Аннеты: ведь для неё такая блестящая партия — счастье. Но, знаете ли, надо считаться с прихотями взбалмошных девиц! Жизнь Бриссо знали. Знали все её ловушки. То были хитрые провинциалы-французы. Если решение вопроса задерживается, надо пойти навстречу — так советует предусмотрительность. Обе дамы Бриссо пустились в путь.
Существовала особая улыбка, которую в кругу их знакомых, в Париже, звали улыбкой Бриссо: умильная и елейная, приветливая и снисходительная, шутливая, вместе с тем осторожная, всё предугадывающая, изливающая благоволение, но совершенно безразличная; она сулила щедрые дары, только дары эти так и оставались посулами. Обе дамы Бриссо улыбались именно такой улыбкой.
Госпожа Бриссо, мать Рожэ, высокая представительная дама, широколицая, толстощёкая, жирная, грузная, с внушительной осанкой и пышным бюстом, говорила вкрадчиво и такие преувеличенно лестные вещи, что Аннете, всегда искренней, становилось не по себе. Льстила она не только Аннете (которая это скоро, и с облегчением, заметила). На похвалы вообще не скупилась. И вечно всё пересыпала шутками — так Бриссо из вежливости проявляли присущую всем им самоуверенность, желая показать, что относятся к этой своей черте с добродушной иронией, принимают этот дар благодушествуя.
