— Ты явно не в себе. Судя по твоему виду, вместо того чтобы спать, ты сегодня ночью занималась чем-то другим. И не воображай, будто я не заметила, что на тебе та же самая одежда, что была вчера. Пойди приведи себя в порядок, а я пока подожду тебя на улице.
— Нет уж, Беверли. Покончим с этим раз и навсегда, — отчеканила Джулия, и тут ее прорвало. — Ты была для него всем до такой степени, что он забывал даже про меня. С тех пор как в его жизни появилась ты, я перестала существовать. Эти шрамы, которыми ты так любишь меня попрекать при каждой встрече, появились из-за того, что он перестал на меня даже смотреть, едва на горизонте возникла ты. Он вкалывал в этом ресторане как проклятый, но тебе все было мало, так ведь? А когда дело перестало давать даже тот скудный доход, который приносило, ты бросила отца. Ты в самом деле думаешь, что я отдам тебе половину? Что ты этого заслуживаешь?
Беверли поджала свои тонкие губы, жирно накрашенные перламутровой персиковой помадой.
— Прежде чем поливать меня грязью, тебе следовало бы кое-что усвоить. Ты бросила его первой. И это из-за тебя он так увяз в долгах. Это ты, моя милая, во всем виновата, так что не нужно разговаривать со мной таким тоном.
Джулия оторопела от подобной наглости.
— И каким же образом я могу иметь отношение к его долгам?
Беверли возмущенно расхохоталась.
— А как, по-твоему, он заплатил за спецшколу, в которой ты училась? Те гроши, что он зарабатывал, все равно превышали минимум, который позволял претендовать на льготу, а поскольку ты приехала из другого штата, плата была еще выше. Он заложил все, что имел, ради тебя, неблагодарной. Но даже после этого я его не бросила. Я ушла от него лишь тогда, когда Бад начал проявлять ко мне интерес, а твой отец ни слова не сказал поперек. Он давным-давно уже перестал меня ценить. У него только и разговоров было что о тебе. И в колледже-то ты первая в семье выучилась, и в большом городе живешь, и мечты свои сможешь осуществить. Как будто это не ты пыталась изрезать себя в клочья, не ты нагуляла ребенка в шестнадцать лет, не ты обобрала родного отца как липку и даже ни разу не приехала потом его навестить.
На лицах кое-кого из посетителей отразилось удивление. Если о ее шрамах люди не знали, то догадывались, а вот о том, что уезжала она из города беременной, не подозревал никто.
Новость о том, что ее отец, оказывается, пожертвовал ради нее всем, ошеломила Джулию. Однако, несмотря на потрясение, в мозгу у нее что-то щелкнуло, и все сразу встало на свои места. Он никогда не умел толком выражать свои чувства. Ей, Джулии, потребовался не один визит к психотерапевту, чтобы разобраться со своими ожиданиями, особенно в отношении мужчин, которые у нее были. Она считала, что ей нужны широкие жесты и пылкие признания, потому что ничего этого она не получала от отца. Порой Джулии даже казалось, что ее подростковая влюбленность в Сойера, при всех его несомненных достоинствах, на самом деле была попыткой восполнить что-то такое, чего недоставало ей в отношениях с отцом. Но как же она не видела? Все, что делал ее отец, он делал тихо и незаметно. Даже любил ее. Его трагедия была в том, что никто на свете не понимал этого. Все покинули его, потому что не были достаточно тихими и не смогли его услышать. Пока не стало слишком поздно.
Нет. Еще не поздно.
На глазах у Джулии выступили слезы. Она утерла их. Ей самой не верилось, что она делает это на глазах у всех.
— Он был хороший и бесхитростный человек, — сказала она. — И заслуживал лучшего, чем мы обе. Ты, Беверли, не получишь ни кусочка этого ресторана. И никто не получит. Он — единственное, что никогда не предавало отца. Единственная постоянная величина в его жизни. Его и так уже слишком многого лишили. — Она указала на дверь. — Чтобы ноги твоей здесь больше не было. Тебе здесь не рады.
— О, я еще вернусь, — пообещала Беверли и, покачивая бедрами, направилась к двери. — Когда ты уйдешь, я вернусь, и ты с этим ничего не поделаешь.
— Я позабочусь, чтобы до нее дошло, что ей здесь не рады, — пообещала из-за плеча Джулии Шарлотта, управляющая.
— И я тоже, — подала голос новая официантка.
— А я напомню, если она позабудет, — сказал один из мужчин за стойкой.
— И я! — откликнулся кто-то из зала.
Поднялся согласный гомон.
Такого Беверли явно не ожидала. Она злобно сверкнула на Джулию глазами.
— Видишь, что ты делаешь! Вечно ты уезжаешь и оставляешь после себя одни проблемы!
— У меня для тебя новость, — сообщила ей Джулия. — Я никуда не уеду.
Под оглушительные аплодисменты посетителей Беверли скрылась за дверью.
Джулия стояла посреди зала, тяжело дыша, и уже во второй раз за день думала: «Господи, что же я натворила?»
— Ну наконец-то ты пришла! — были первые слова Стеллы, едва Джулия переступила порог.
На ней было одеяние, которое она именовала домашним платьем — шелковый халат на пуговицах, подарок матери. Стелла утверждала, что чувствует себя в нем роскошной женщиной, не обремененной заботами о хлебе насущном.
