Очень личное. 20 лучших интервью на Общественном телевидении России полностью

В. Л.: «Его техническая оснащенность изумительна, даже избыточна. Кублановский обладает, пожалуй, самым насыщенным словарем после Пастернака.

Одним из его наиболее излюбленных средств является разностопный стих, который под его пером обретает характер эха, доносящего до нашего слуха через полтора столетия самую высокую, самую чистую ноту, когда бы то ни было взятую в русской поэзии», – писал Бродский. Он вообще был не щедр на похвалы. А вас он как-то очень открыто хвалил.

Ю. К.: Он меня любил, да. Любил меня и любил мою поэзию. Потом тоже произошла поразительная история. Я уже работал сторожем в другом месте – на Антиохийском подворье.

Сижу в сторожке. Вдруг входит какой-то чувак, как тогда говорили, расставляет треноги, что-то начинает фотографировать, не спросив разрешения. Я выскочил из будки, говорю: «Немедленно все убирайте. Тут запрещено снимать. Это Антиохийское подворье». – «Ой, извините». Я понимаю, что он иностранец (с акцентом).

«А вы не подскажете мне? Может быть, вы знаете. Есть в Москве поэт Юрий Кублановский.

Он тоже работает сторожем в церкви. Я ему привез от Бродского джинсовый костюм. Как мне его найти?» Представляете? Фантастика…

В. Л.: Вот это по тем временам подарок!

Ю. К.: Фантастика. Вот надо так встретиться, что он именно в мое дежурство пришел. Я и говорю: «Это я».

В. Л.: «Вот мой размер» (оба смеются).

Ю. К.: Вот такие чудеса. Через какое-то время я оказался в Париже случайно, хотя он меня очень звал в Штаты и уже нашел мне там место. Но это особый разговор. Просто дело случая. Работал я в газете «Русская мысль». Он вечером пришел ко мне. Возвращаясь из Венеции, он, как правило, летел через Париж. И вот он в Париже в очередной раз и зашел ко мне, разыскал, мы долго бродили по Парижу, он с жадностью расспрашивал меня обо всем и обо всех. И так мы сдружились. Потом прошло два года – он пригласил меня в Штаты, вел мои вечера в Бостоне, в Нью-Йорке. Мы считанное количество раз встречались. Но несколько раз в Париже, в Антверпене еще, по-моему.

В. Л.: Давайте, раз мы уже говорим о ваших великих друзьях, поговорим немножко о Солженицыне, который писал: «Поэзия Юрия Кублановского отличается верностью традициям русского стихосложения: ненавязчиво, с большим чувством меры, обновленной метафоричностью, никогда не эксцентричной, всегда оправданной по сущности и естественной упругости стиха, часто просящегося к перечитыванию и к запоминанию». У меня было впечатление, что в последний российский период вы были самым близким к нему из писательского мира. Какое у вас ощущение от Солженицына-человека? Вот я дважды брал интервью у Александра Исаевича. Меня поразила его рациональность, поразило его скупое отношение к тому времени, которое у него осталось до ухода из жизни. Пожалуй, я никогда до этого с такой рациональностью не встречался.

Ю. К.: Потому что у него было ощущение, что многие годы ушли впустую. Он мог бы заниматься писательством, а в это время ему приходилось в шарашке или в лагере заниматься совсем другими вещами. И у него была жадность до времени.

Жадность. Даже в первый вечер… Я гостил у него в Вермонте. Кстати, я был, наверное, может быть, едва ли не единственным из литераторов третьей волны, кого он пригласил к себе…

В. Л.: Он вел довольно отшельнический образ жизни в Штатах.

Ю. К.: Отшельнический. Потому что кроме всего прочего действительно было трудно добраться до него. Наташа встречала меня за 25 км от дома, в приходе. В общем, это целая история. Он не мог так просто принять гостя.