Н. Ж.: Всё, связанное с истериками. Все произведения, где с женщинами что-то истерическое приключается… Он никогда не понимал, почему женщина может эмоционально среагировать на какое-то его жесткое замечание. В самом начале, я помню, был случай, когда мы с ним первый раз поругались… Помню, потому что рассказывала его миллион раз многим людям. Мы всегда ругались на очень банальные темы: недосолила, недоперчила, недогладила – какая-то бытовуха, в общем. И начиналось… Сначала с тихих тонов, потом пошла истерика, крик, потом битье посуды. Иногда…
В. Л.:
Н. Ж.: Ну, конечно, не сервизами, но какими-то мелкими предметами – да, было. Не в него! Это никогда не допускалось, никаких попаданий, всегда куда-то в сторону. И это было в Одессе.
Я думаю, соседи до сих пор пишут воспоминания. Всегда было очень бурно, но это были не кровавые разборки.
В. Л.:
Н. Ж.: Да. Так иногда из-за забора нам говорили: «Что случилось? Чем помочь?» Я отвечала:
«Не трогайте, мы сами разберемся». Однажды, вот так поругавшись, я хлопнула дверью и ушла. Это на даче было, ушла без вещей, документов, денег… Мити не было, поэтому я свободно, легко ушла. Куда – вообще непонятно, шла по тропе, злая-презлая. Потом, конечно, спустя полдня вернулась, отпустило.
И Миша тогда смотрел на меня и говорил: «Как ты могла меня бросить?! Как вообще?! Ты меня бросила голодного!» Я говорю: «Подождите!
Вы меня обидели. То есть вы хотите сказать, что я должна была приготовить борщ, накрыть на стол, погладить, помыть полы, потом закрыть дверь и уйти? То есть так?» Он говорит: «А как еще?» И самое интересное, мне казалось, что он шутит, но он говорил правду, он считал, что я не имела права бросать его.
Он же писатель, такой нежный, неприспособленный. Его надо накормить, даже если ты дико обижен. Потом можешь уйти. Но через пару часов вернуться.
В. Л.:
Н. Ж.: Даже не из института. Он дружил и со всеми школьными друзьями. Он с ними встречался. Пока они могли, они приходили. Потом приходили их вдовы. Потом, когда не стало вдов, приходили их дети. Я думаю, Миша у нас оказался долгожитель.
В. Л.:
Н. Ж.: Обожал.
В. Л.:
Н. Ж.: В мае он уже начинал ерзать и говорить:
«Хочу в Одессу, я не могу видеть эту Москву. Это невозможно». Мы приезжали в Одессу. Он радовался месяца два. А потом начиналась тоска.
Когда становилась плохая погода, когда все разъезжались, крики на пляже и праздники на дискотеках заканчивались. И когда почти сравнивалась (как он говорил) погода в Москве и в Одессе, его тянуло в Москву. Потому что Москва – это театры, это литература. Пусть Одесса не обижается, но все равно это некая провинция. Оставаться там дольше было нельзя.
Но надо отдать должное и одесситам: когда он приезжал, они его восхваляли и обожали тоже месяца два, а потом начинали сравнивать с собой и приходили к выводу, что он, в принципе, такой же провинциальный писатель. И тогда Миша говорил мне: «По-моему, нам пора в Москву». Одесситы его особенно ценили и уважали, только когда он жил в Москве. Я думаю, любая провинция этим отличается.
В. Л.:
Н. Ж.: Сто процентов, если бы он остался жить в Одессе, то никем бы не стал.
В. Л.:
Н. Ж.: Во-первых, будем всё постепенно оцифровывать. Для этого нужны деньги, конечно.
Я надеюсь, сложные времена в стране минуют, или найдем спонсоров, или поможет государственная программа. Ко мне обращаются люди с разными идеями, кто-то собирался делать концерты по Мишиным произведениям, и если бы не обстановка сейчас… Но не сложилось.
Конечно, книги. Конечно, какие-то спектакли.
Вот в Питере поставили спектакль по его произведениям.
В. Л.:
Н. Ж.: Очень неплохой. И я думаю, что мы что-то еще придумаем. Вообще, очень любопытно разбираться в его архивах. Для меня это оказалось неожиданной задачей… Я стала вдруг неожиданно литературным человеком.
