Очень личное. 20 лучших интервью на Общественном телевидении России полностью

Если гость приезжал, надо было его оставить ночевать, потом везти обратно. В общем, на каждого гостя два-три дня улетало в итоге.

Очень большое впечатление на меня произвело посещение Вермонта. Безусловно. А потом, когда он вернулся, на него как-то все набросились. Я уже знал примерно его и характер, и взгляды. Я решил для себя, что если я понадоблюсь, он сам меня найдет, позвонит. И совершенно не искал никаких с ним встреч. Но это так и произошло.

В. Л.: Нашел и позвонил?

Ю. К.: Нашел и позвонил, и предложил на телевидении сделать несколько передач. И мы с ним два или три раза так в эфире беседовали, пока Березовский, тогда хозяин Первого канала, не закрыл его передачи, даже не поставив об этом в известность Александра Исаевича. Вот это поразительно. Я в очередной раз к нему приехал записываться – и никто из телевизионщиков не пришел.

В. Л.: Какое у вас ощущение, почему Солженицын как-то ушел с площадки общественной дискуссии?

Ю. К.: Когда? Сейчас?

В. Л.: Сейчас.

Ю. К.: Потому что трудноват. Большие объемы текста, очень насыщенная, глубокая мысль.

Новым политологам он просто уже не по уму и не по развитию. Я этим объясняю. Даже такая гениальная его вещь, допустим, как «Размышления над Февральской революцией», это, я считаю, вообще лучшее политическое эссе, написанное когда бы то ни было на русском языке. Два или три года назад был юбилей Февральской революции. Я увидел, не буду называть фамилии, посвященную этому эссе встречу. Никто из сидящих в президиуме, я понял, этой вещи не прочитал. Все говорили кто в лес, кто по дрова.

Для меня это было очень обидно, потому что я не знаю, по какому принципу их всех собрали в эту передачу, могу только догадываться. Но, к сожалению, видите, книга вообще вымывается из памяти человечества. Вот он мне говорил:

«Если мы доживем до такого чуда, как демонтаж режима в России, потекут мои книги к людям».

В голову не могло прийти, что книга вообще будет уходить из цивилизации, из читательского сознания.

В. Л.: О нынешнем литературном процессе. Я не говорю о великих, но по-настоящему большие писатели есть в России?

Ю. К.: Я некомпетентен в этом вопросе. Всё, что я читал, на меня не производило впечатление чего-то по-настоящему выдающегося, понимаете? Юзефович мне, например, нравится. Юрий Малецкий ничего. Но в целом остается какое-то такое послевкусие, что тебя надули, и утекает между пальцами эта проза. Может быть, из-за моего возраста? Поэтому я предпочитаю перечитывать что-то, что мне дорого, чем открывать для себя новые имена.

В. Л.: Юрий Михайлович, к нашему разговору о Солженицыне. А что такое, на ваш взгляд, свобода?

Ю. К.: Свобода – это… Знаете, как сказал философ, говоря о правах человека, что у человека есть только одно право – добросовестно выполнять свои обязанности. Я считаю, свобода только тогда плодотворна, когда она оказывается в руках человека, который себя сумел воспитать. Это, конечно, не вседозволенность. Настоящая свобода всегда связана, по-моему, с культурным самоограничением, с самоограничением, вытекающим из желания не делать зла человеку, кто рядом с тобой. Слово «свобода» затрепано страшно. И те, кто даже считают себя свободными, я же вижу, как они зависят, например, от мнения тусовки, к которой принадлежат, чего я терпеть не могу. Пушкин писал: «Самостояние человека – залог его величия». Вот свобода для меня, если угодно – это такое самостояние. Это очень непростая позиция, чреватая одиночеством, но приносящая, я думаю, самые плодотворные плоды.

В. Л.: В вашей судьбе были два таких момента. Их можно назвать счастливыми, можно назвать трагическими. Когда советская власть вас выслала из Советского Союза, и 1990 год, когда вы первый из литераторов вернулись. Когда вы почувствовали свободу: когда вы оказались там или когда вы вернулись сюда?

Ю. К.: Вы знаете, не хочу показаться нескромным. Я вообще всегда чувствовал себя свободным, и при советской власти в том числе. Я, собственно, делал, что хотел, читал, что хотел.