– Поверьте, Ниги, я вам не враг, – радушным тоном продолжила наступление начальница, – живу немножко дольше, поэтому способна видеть скрытое. И хотела бы вам помочь. Тяжело жить с таким подростковым максимализмом. И вам, и людям вокруг вас. Пора взрослеть и избавляться от детского мировосприятия. Мир вокруг не только черный и белый, в нем много оттенков серого, а вы их не видите, поэтому упускаете огромное количество возможностей. Надо поработать над собой! Нельзя же бесконечно плутать в темном лесу собственных искаженных представлений, желая невозможного.
– Не буду кривить душой, мне приятно, что вы проявляете интерес и заботу обо мне, благодарна вам за предложение помощи, – вступила я, мысленно посчитав до десяти, – но есть некоторые нюансы. По прихоти природы женщины редко, практически никогда, не бывают дальтониками, поэтому мне досталось полихромное цветоразличение. Я вижу черное, белое, зеленое, красное, желтое, малиновое, кремовое, бирюзовое и еще всякое-разное, что с лихвой компенсирует скудность воспринимаемых оттенков серого. Хотя и наличие у меня таковой скудности тоже вызывает сомнение. Мне симпатичны люди, которые хотят больше, чем имеют. Не будь таковых, мы по-прежнему жили бы в пещерах, добывая огонь трением. А те, кто способен фантазировать и хотеть невозможного, – творцы прогресса, великие первопроходцы: Марко Поло, Александр Македонский, Альберт Эйнштейн, Иисус Христос. По сравнению с ними я хочу непозволительно мало – увы, возможного.
– Вы тяжелый человек, Ниги! У вас не только максимализм, но и негативизм трехлеток! Я хотела решить все миром, но вы упрямо добиваетесь войны.
– Мне очень жаль, Стелла Игоревна, что мы не можем понять друг друга. Уверяю, что война не входит в мой список желаемых приобретений. Опять же, не считаю себя тяжелым человеком, поскольку мой вес вполне соответствует росту и медицинской норме.
– Когда-нибудь, Ниги, вы поплатитесь за свой скверный характер и неудержимый язык. По мере общения с вами все больше убеждаюсь, что я – невероятно добрый и терпеливый человек. Но терпению тоже рано или поздно приходит конец! До свидания!
Жил когда-то давно Марк Аврелий, позволял себе философские обобщения, глядя на жизнь вокруг. А оказался прав на все времена: «Искусство жизни более напоминает искусство борьбы, нежели танца».
Наша со Стеллой античная борьба с элементами современного народного танца с переменным успехом, неконтролируемой частотой и разной амплитудой продолжала обоюдно оттачивать искусство жить.
Я стала сама готовить необходимые мне документы, не ожидая трудовых порывов коллег. Не отказывалась от «чужой» работы, при возможности помогала сотрудникам в ситуациях аврала. Умерила пыл сарказма, проглатывая рвущиеся наружу острые фразы в ответ на нелепые требования или обвинения. Энергия творчества получила новое русло, возросла автономность. Находя все новые пути самореализации, я активно участвовала в профессиональных конкурсах, писала и публиковала статьи, выступала на семинарах и конференциях, посещала курсы и учебы. И Стелла, дай Бог ей здоровья и счастья, позволяла мне это, даже поощряла.
Но никакая творческая активность, никакое признание, выраженное в дипломах и грамотах, никакие отзывы коллег о моей публичной работе и статьях не могли повлиять на уровень моего дохода и статус «отщепенца». Нерегулярно перепадающая сотрудникам премия давала мне ясно понять, что объем дополнительных выплат зависит вовсе не от качества или результатов работы. Лояльность к начальнику оценивалась в денежном и моральном эквиваленте гораздо выше, чем профессиональная успешность, сложность или интенсивность труда. Что вполне разрешено и позволено Юпитеру, совершенно неприемлемо в исполнении быка. Политика двойных стандартов существенно выбивала из колеи, задевала и даже обижала.
Укоренившись в своем кресле начальника, Грызелла, обыкновенно приторно милая, все чаще позволяла себе срывать настроение на подчиненных. Её проникновенный тон и заботливое отношение уже не могли обмануть моего восприятия. И возобновляемые Стеллой время от времени попытки «подружиться» заканчивались её же злобными посулами надлежащей кары, поскольку очевидная неискренность таких порывов вызывала во мне в лучшем случае сочувственное понимание.
Демотивирующая кадровая политика, жажда контролировать все до мелочей и попытки задавить самостоятельность в зародыше увеличивали рабочую нагрузку на саму Стеллу. Её чрезмерная увлеченность созданием интриг и выведыванием секретов поглощала массу времени. Но, даже доходя до состояния крайней усталости, шефиня гордилась своей искусственно взращенной незаменимостью, несла её как знамя победы и предъявляла всем для поклонения. Сквозь хитрую вуаль всезнания и уверенности внимательный наблюдатель мог распознать лик невеликого интеллекта и средних способностей. Впору было пожалеть эту несчастную женщину, отважно скрывающую непреодолимый страх потерять власть и должность.
Помню, как с преувеличенным энтузиазмом Стелла Игоревна прибежала ко мне после важного звонка из Министерства.
