Я провожу пальцами по странице блокнота, не зная, что сказать. Это слова тяжелы, слишком серьёзны для обычного разговора с соседом, но, кто я, чтобы судить? Может, так ему проще общаться. Или, может, он научился говорить только самое важное, ведь писать гораздо сложнее, чем просто сказать.
— Мне так жаль, — произношу я мягко, будто слова могут хоть немного уменьшить его боль.
Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд: голубые глаза не мигая смотрят на меня.
— Это должно быть ужасно. Не могу даже представить, что такое настоящая война. Это сложно, не иметь возможность говорить? Если тебе нужна помощь, я всегда рядом. Правда. В любое время дня и ночи.
В этот момент его лицо начинает меняться: плечи вздрагивают, и в глазах появляется искорка — это не просто улыбка, это смех, но без звука. Моё сердце невольно пропускает удар, и я просто сижу без слов, не в силах отвести взгляд. Боже, он не просто красив. Он — невероятен.
Как такой мужчина может прятаться дома целыми днями? Он должен быть на людях, заставляя всех маяться от своего взгляда.
— Я не понимаю, что смешного, — говорю с улыбкой, хотя даже мне очевидно, что я не сказала ничего смешного.
Когда он снова протягивает блокнот, на странице всего одно слово:
Но она не знает. И так и должно оставаться. Я прихожу в себя и бросаю на неё последний взгляд. Глаза Эммы слегка затуманены, губы приоткрыты, и я начинаю гадать, о чём же она думает. Я так сильно влип, что готов уже открыть всю свою душу, рассказать всё, что бы она ни захотела узнать, кроме одного —
Но что насчёт неё? Расскажет ли она мне правду, если я спрошу? Я в более выгодном положении, ведь и так уже знаю о ней всё.
Я пододвигаю к себе блокнот и пишу:
Её глаза расширяются, когда она читает мой вопрос.
— Вот так способ сменить тему, — смеётся она.
Я поднимаю бровь.
— Нет, — отвечает она, отворачиваясь. — Как-то не складывается с этим. Знаешь, они либо перерастают то, что я могу им предложить, либо обижаются, когда я резко обрываю свидание, потому что мне звонят из-за раненной кошки. Или уезжают далеко. Моя история свиданий — это целая трагедия ошибок.
Эмма с сожалением усмехается, и я встаю, чтобы налить два бокала вина и открыть бутылку «Москато». Оно её любимое.
Она смеётся, увидев вино.
— Так ты намекаешь, что хочешь, чтобы я рассказала всё? Ладно, но не стесняйся меня остановить меня, когда я начну тебе надоедать. Кстати, обожаю это вино. Какое совпадение!
Я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку. Никакое это не совпадение. И хотя я никогда и не мечтал, что она окажется у меня дома, я частенько фантазировал об этом, что это уже отразилось на моих покупках.
Её любимые цвета, вино, музыка… Я окружил себя вещами, которые ей нравятся, в тщетной попытке почувствовать себя ближе к ней. Сейчас мне кажется, это было крайне рискованно. А вдруг она что-то заподозрит? Или найдёт мой список дел или бинокли? У меня их три, по одному на каждом подоконнике, окна которого выходят на её дом.
Рука дрожит, и я случайно сбиваю бокал с вином, который громко звенит по кухонной стойке. Эмма вздрагивает. Похоже, она не так расслаблена, как кажется. Я выдыхаю и извиняюще смотрю на неё.
— Со мной такое часто бывает, — говорит она, пожимая плечами и улыбаясь.
А то я не знаю. Эмма постоянно что-то роняет, проливает чай или кофе, а я бы отдал всё, лишь бы быть тем, кто уберёт за ней. Но этому не бывать. Может, сейчас она и здесь, улыбаться мне своими идеальными губами, но это ни к чему не приведёт.
Она слишком хороша для меня. Девушка вроде неё никогда не станет встречаться с кем-то вроде меня — немым изгоем, который целыми днями и ночами следит за ней.
Хотя… Может, если бы я мог говорить…
Мой взгляд скользит по коридору, где лежит маска для экстренных случаев. Это простая чёрная маска, закрывающая только нижнюю половину лица. Я надевал её несколько раз. В ней я могу говорить, но не без последствий. Возможность говорить сто̀ит мне чего-то важного.
Нет, рисковать и надевать её при Эмме я не могу. Особенно после того, как был столь неосторожен рядом с ней.
Я подаю ей бокал вина и киваю.
И она говорит. Ничего не скрывая, рассказывает свою историю с юмором и радостью, пока я не оказываюсь полностью очарован. Я слушаю, оперев подбородок на кулак, наполняюсь ею до краёв. Наконец, до меня доходит: