Интерпретация этих языческих капищ как святилищ огня не вызывает особых сомнений. Захоронение лошади в святилище № 5 побуждает вспомнить слова Геродота о принесении лошадей в жертву солнцу массагетами (те же сведения есть также у Страбона и у Павсания применительно к сарматам). Не есть ли здесь свидетельство сохранения этого обычая у северокавказских алан? Отголосок его сохранился в этнографии осетин и вайнахов вплоть до нового времени, но в сильно трансформированном виде (23, с. 146–150; 24), а древнеиранское происхождение культа коня установлено новейшими исследованиями (25, с. 28–52). Не менее любопытны ритуальные жертвоприношения баранов и козленка, их языческий характер очевиден: согласно Б. А. Литвинскому, в образе барана выступал фарн (осет. — благодать, высшее благо, 26, с. 74), «в скифо-сарматско-аланской среде, с которой связан этногенез осетин, фарн был «исконным, незаимствованным божеством». Что же касается жертвоприношения козленка, то его значение раскрывается раскопками катакомбного Дмитриевского могильника VIII–IX вв. в Белгородской области — в исследованных С. А. Плетневой остатках тризн основным ритуальным жертвенным животным является коза, как правило— молодые особи (27, с. 189–190).
Обратим также внимание на зерна конопли, попавшие в одну из курильниц. Данный факт свидетельствует о применении в практике рассматриваемого культа наркотических веществ. Последние иногда встречаются в аланских могильниках Северного Кавказа (комочки гашиша, 28, с. 134, 147); как они употреблялись, мы не знаем. Относительно зерен конопли стоит вновь процитировать Геродота, писавшего о массагетах: «Собравшись толпой в одно место, массагеты зажигают костер и затем усаживаются вокруг и бросают эти плоды в огонь. От запаха сжигаемого плода они приходят в состояние опьянения, подобно тому, как эллины пьянеют от вина. Чем больше плодов они бросают в огонь, тем сильнее их охватывает опьянение, пока наконец они не вскакивают, пускаются в пляс и начинают петь песни» (7,-с. 75). Разумеется, рассказ Геродота приурочен к другому времени и другой, далекой от Кавказа, территории. Но с учетом реальных этнических и культурных связей алан с массагетами не кажется невозможным приложить этот рассказ к северокавказским аланам. Видимо, зерна конопли сжигались в курильнице вместе с углем, и сидящие вокруг капища люди приходили в состояние эйфории.
Описанные святилища огня Алхан-Калинского городища располагались вокруг огромного «костра» диаметром 40–50 м, занимавшего центральную часть городища (22, с. 87). Мощность слоя золы и пепла достигала 1,50 м. К сожалению, «кострище» раскопано частично, и его устройство полностью не выяснено, однако X. М. Мамаев не без основания сопоставил его с оренбургским святилищем огня, раскопанным К. Ф. Смирновым (29, с. 54–57). Не исключено, что «кострище» было основным святилищем огня и солнца не только Алхан-Калинского городища, но и всей прилегающей территории (быть может, одной из племенных группировок восточных алан). Конечно, столь внушительное капище не могло принадлежать ни семье, ни роду, ни патронимии. Оно могло быть племенным.
Выше упоминались глиняные стаканообразные курильницы с отверстием в дне. В свое время нами была составлена сводка всех известных тогда курильниц, они были картографированы и рассмотрены в эволюционном плане (30, с. 46–58). В результате удалось сделать вывод, что глиняные стаканообразные курильницы в основном характерны для культуры алан, живших восточнее и юго-восточнее района Кисловодска — Ессентуков (хотя встречаются и на Кубани), и для этой группы алан они являются довольно яркой этнографической чертой, связанной со спецификой местного культа (31, с. 298). Некоторые наши положения вызвали возражения (32, с. 86–92), но основной вывод о стаканообразных курильницах как атрибуте былого культа огня и солнца признан.
