Ребенок наелся и спал, лежа в кроватке поверх одеяла. Людмила что-то готовила на кухне: оттуда доносились запахи жареной курицы и еще чего-то, едва уловимого. Возможно, это был запах салата из крабовых палочек. Но меня туда не приглашали, и я туда не шел, хорошо помня, что не следует ходить туда, куда тебя забыли позвать.
Закончив со стиркой, я принялся за пылесос. На это ушло еще около часа. Потом мы сели на кухне ужинать. В желудке у меня, признаться, было тоскливо, поскольку обед проплыл мимо моего носа еще по пути из Карамзинки. На моей тарелке лежал куриный окорок и картофельное пюре, придавленное сверху салатом из крабовых палочек, а в бокале плескалось вино.
Мы подняли бокалы и выпили. Просто так, за нас обоих и нашего Мишку, не чокаясь. Потом повторили.
— С сегодняшнего дня я уже не кормлю, — сказала Людмила, — так что выпить мне можно.
— В смысле? — не понял я.
— Молока не хватает — потому и не кормлю, — ответила она, посмотрев на настенные часы.
Я уловил этот взгляд, брошенный снизу вверх. Возможно, она кого-то ждала, но я не спросил. Ждать можно кого угодно, в том числе того, кто никогда не вернется.
Пока мы ужинали, а потом смотрели по телевизору какую-то передачу, наступила ночь, так что собрался я от Людмилы лишь затемно. Выйдя из подъезда, я пошел заросшей высоким кустарником тропинкой к остановке и тут же почувствовал, что кто-то идет за мной следом, кустами.
Я останавливался, сжимая в руках свой походный ножик, но звуков не слышал. Стоило мне пойти, как все опять повторялось. Мало того, в кустах вдруг мелькнула чья-то тень. И в тот же миг у меня шевельнулись волосы.
Уж не Козюлин ли Мишка идет за мной, думал я. И тут же отметал подобную нелепость. Я пробыл у вдовы до самой ночи, но плохого ничего не позволил. Да и причем здесь все это, когда Мишка уже не вернется, когда он, может быть, только рад, что я помню о нем и Людмиле.
Добравшись до остановки, я прыгнул в «газель» и поскакал к себе на Жуковскую улицу. И тут за пазухой у меня пропищал мобильник. Я вынул его и стал слушать.
— Ты сюда больше не ходи, — учил меня голос. — Забудь, короче, дорогу.
Не говоря ни слова, я отключил звонок и вернул телефон на место, едва соображая. «Не ходи, короче, и всё…»
И еще: «Откажись от показаний. Сиди у себя по адресу и не выглядывай…»
Мать была дома. Судя по ее словам, она все глаза проглядела — не иду ли я. Смотрела до тех пор, пока какой-то тип, проходя тротуаром мимо нашего дома, не покрутил пальцем у виска.
Глотнув воды, я разделся и лег спать. И, как ни странно, сразу уснул, и больше ничего уже не тревожило меня до самого утра. А утром, когда я пил кофе, на глаза мне попало строчное объявление, сделанное на последней странице бесплатной газеты «Мозаика». Из объявления следовало, что продается коттедж, расположенный в живописном районе города — с видом на Заволжскую впадину и реку Волгу. Это был дом господина Конькова.
После этого, само собой, воздержаться от звонков Вялову я не мог.
— Видали?! — кричал я. — С недвижимостью, сволочь, хочет расстаться! Сидя за решеткой! И за мной успевает следить… Не Мишка же, в конце концов, тащился за мной! А если не Мишка, то кто?!
— И ты опять никого не видел?
— Только тень. И то за кустами. Там же кусты — не подраться.
— Примем меры, — обещал следователь.
Оперативник Блоцкий тоже обещал принять меры. Вчера. А сегодня он был пока что недосягаем. Я дважды сделал звонок, но телефон по-прежнему молчал. Обухов Петр тоже молчал как рыба. Он словно пошел в сторону моря, и там его смыло.
Мне сделалось нехорошо. Ни во что уже не хотелось верить. Предстояла защита диплома, а в голову ничего не лезло — там хозяйничал чужой голос.
Я сидел за столом, перебирая события последних дней. Уголовное дело по обвинению Паши Конькова грозило затянуть меня в зыбкое болото. Хотелось все бросить и уехать куда глаза глядят. Однако меня держало слово, данное Мишке очень давно.
«Я в долгу перед ним, — повторял я снова и снова. — Надо провести собственное расследование. Именно так. Самое ценное, что надо сделать — это присмотреть за семейкой обвиняемого. А также и за всеми остальными, кто подвернется на этом пути…»
«Самый справедливый человек на свете — это я сам, — бормотал я себе под нос. — Так что надо напрячься и сделать мир справедливее…»
От этих мыслей по спине у меня сверху вниз пробежала волна. Собственно говоря, слово «расследование» звучало слишком громко. Следовало всего лишь провести разведку по месту жительства Биатлониста — по старому и новому адресу. По старому адресу у Биатлониста прошла чуть не вся его жизнь, включая сопливое детство.
Мне почему-то казалось, что его дом заслуживает быть сфотографированным, поэтому я прихватил с собой фотокамеру, повесив ее на пояс брюк. Цифровой аппарат мог сгодиться и для записи голоса. А вскоре мои ноги вынесли меня из троллейбуса рядом с перекрестком улиц Девятого Мая и Врача Михайлова.
