— Так и сказал, что заговор. Будут, говорит, жить вечно?
— Можно подумать, что это признаки шизофрении, — произнес доктор. — И если бы не заключение уважаемых коллег, я бы в это поверил.
— Наше дело простое — держать и не пущать, — усмехнулся в трубку Сковородкин.
— Вот именно, — согласился с ним доктор.
Он был прав. Экспертизу Паша прошел, признан психически здоровым, остальное никого не колышет.
— Действительно, бредни. Стандартный «наезд» на администрацию, — бубнил Сковородкин. — Они там ржут сейчас в камере — для них же это кино.
Возможно, в камере действительно стоял бы хохот, если бы Паша пришел и стал рассказывать про то, как у «кума» от услышанного полезли на лоб глаза, когда тот услышал про «государственный заговор с целью свержения существующего режима». Вместо этого Коньков, едва ступив за порог, тут же опустился на корточки и молча стал всматриваться в пол. И вскоре излазил его вдоль и поперек, что даже под кроватями не осталось мест, где бы он ни успел побывать.
Сокамерники смекнули, что дело худо, — скоро ночь, но нет никакой гарантии, что к утру все проснуться в добром здравии. И принялись стучать в дверь. И когда она наконец открылась, указали на Пашу — тот лежал на полу, поджав ноги. Из-под кровати смотрела лишь его спина.
— Уберите его отсюда! — многоголосо требовала камера. — Иначе к утру у нас будет труп. Или два.
Контролеры обещали доложить начальству. Однако ни в этот день, ни в следующий Пашу от них не перевели. К слову сказать, тот никого не тревожил. Просто перестал спать на кровати. Теперь он лежал на полу, выползая лишь для того, чтобы, употребив тюремную пайку, снова скрыться от людских глаз.
Камера понимала это по-разному. Одни про себя удивлялись: как это можно было живого человека пристрелить ни за что ни про что. Другие улыбались, полагая, что так им и надо, ментам, чтобы впредь знали, куда лезут. Третьи думали о своем. Им бы на свободу и больше не попадаться на милицейский крючок. А уж бросят ли они свое мастерство — на то воля божья.
Два мужика, образовав семью, рассуждали меж собой в углу.
— У него, говорят, спортивные результаты были — то ли по спортивной стрельбе, то ли по лыжам.
— Может, и так, но это ничего не меняет: за ментов ему воткнут под самое некуда. Пятерых — не одного. Бандитизм припишут — и пойдет мотать соплями по шпалам.
Паша раскашлялся и стал выползать из-под кровати. Выполз, распрямился и пошел к унитазу. Опорожнил мочевой пузырь — и вновь под кровать.
— Киньте ему матрас, — произнес один из сидельцев, однако никто не сдвинулся с места. Каждая из «семей» жила собственной жизнью и не хотела нагружать себя чужими проблемами.
Блоцкий оказался на месте. По привычке он ругал существующий порядок вещей. Ему не нравилось, что сведения из двуногих источников приходилось выуживать едва не клещами.
— Прикинь, — говорил он, — никому это не надо. Ни куму, ни свекру.
— В смысле? — не понял я.
— В смысле, что надо ехать в следственный изолятор, чтобы узнать, кому выдавал арестованный доверенность на продажу собственного дома.
Оказалось, на телефонные звонки тюремное начальство отвечать не желало. Оно даже слушать не хотело оперативника Блоцкого.
— Короче, поедешь со мной, — решил за меня Блоцкий, — а то у меня машина без сигнализации. Только туда и обратно.
Блоцкий рассмеялся. Он собирался меня использовать вместо сигнализации, и это обстоятельство, как видно, его веселило.
— Кого из нас преследуют? — спрашивал он. — Может, меня? Или все же тебя?
Отвечать на дурацкие вопросы не было никакой охоты, и я согласился ехать. И вскоре уже торчал на Волжском мосту, как винная пробка в бутылке. Бесконечная череда машин образовала гигантский хвост, он начинался от Заволжского косогора и длился на протяжении нескольких километров.
Включив передачу, Костя проехал метра два и, остановившись, стал ругать мост. У нас не найти человека, кто бы не делал этого почти ежедневно, поскольку ездить через мост из-за его низкой пропускной способности стало практически невозможно, тогда как новый мост, заложенный в прошлом веке, до сих пор стоял недостроенным.
— Отсебятину придумали, — ворчал Костя, перекинувшись на тюремно начальство. — Прикинь, ведь ничего же не изменится, даже если об этом узнает чужой человек. Выдавал Паша доверенность или нет? Это ведь не государственная тайна. Короче, им лень рыться в документах.
Костя опустил стекло дверцы, и прохладный речной воздух с напором пошел сквозь машину. У меня сразу же заледенели уши: Волжское водохранилище прогревалось лишь к середине лета, и данное обстоятельство сильно влияло на местный климат.
— Нам бы только узнать, кому он доверил продажу, — размышлял Блоцкий.
— И для чего вообще всё это затеял…
— Возможно, понадобились деньги. Для чего человеку деньги, если он сидит в следственном изоляторе?
— Чтобы расплатиться с долгами…
— Именно! — воскликнул Блоцкий. — Он их наделал, пока сидел в СИЗО. Что за долги могут быть у подсудимого? Адвокатам платить? И для этого надо продать коттедж? Но это уж слишком…
