Меня колотило от происшедшего: по времени мне надлежало валяться в постели.
«Впрочем, если б не этот дурак, то всё было бы по-другому», — подумал я, оборачиваясь в сторону задержанного.
Машина, лавируя между заснеженными деревьями, подошла к зданию штаба и возле крыльца остановилась.
Мишка выпрыгнул первым, направился к задней дверце. Заскрежетал открываемый замок «обезьянника», и тут меня оглушила целая серия торопливых и звонких петард. Оглянувшись, я обомлел: Кабан стрелял из пистолета в открытую дверь. Потом он выскочил наружу и продолжил стрельбу.
Водитель, деря пистолет из кобуры, кинулся наружу. Следом за ним последовал стажер. На крыльцо из РУВД выскочил парень с автоматом в руке. И тут же упал, не сделав ни единого выстрела.
С другой стороны к нам торопилась милицейская машина. Стажер бросился к ней, остановил, прося помощи, но экипаж повалил его в снег.
— Нас же там стреляют! — базлал от страха стажер.
Кабан тем временем, вздымая снежную пыль, летел в противоположный угол площади — туда, где висела табличка адвокатской конторы. Достигнув угла, образованного бетонным забором и зданием, он упал среди лип и стал зарываться в снег.
Со стороны милицейского полка к нему торопилась милицейская группа. Кабан было вскинулся кверху, однако его повалили, застегнули на нем наручники и вывели на утоптанную дорогу. Потом провели мимо меня. Двуногий боров икал и хрюкал, плюясь разбитыми в кровь губами. Его завели по ступенькам кверху, и скрылись за дверью.
Миша Козюлин тем временем лежал без движений. Я пытался его тормошить. Мишка! Дорогой мой друг Мишка! Очнись!..
Меня оттащили в сторону.
— Ему не поможешь… Не трогай.
— Не правда, — не верил я. — Надо вызвать скорую…
Второй милиционер, корчась от боли и держась за промежность, валялся возле машины. Третьего пытались поднять с крыльца. Четвертый зажимал рану на лице, ползая по ступеням. Нетронутыми остались лишь я да Петька Обухов.
— Пятерых, сука, укокал! — говорил какой-то майор, бегая вокруг машины. — Ничего здесь не трогайте!
Поворота к обратному не было никакого, и в это было трудно поверить.
— Пятерых успел… — доносилось из рации в машине.
А скорая всё не шла. Она словно застряла на другой планете.
Но вот и пришла. Сразу две машины. А следом еще две.
Медики погрузили раненых и кинулись за ворота, оглашая окрестности ревом сирен.
А Мишка все так же лежал на снегу, ко всему безучастный, белее снега. Зато Кабан продолжал где-то брызгать кровавой слюной и чавкать поганой харей.
Оперативно-следственная группа РУВД в растерянности бродила вокруг машины. Потом прибыл следователь прокуратуры и стал осматривать место происшествия, временами косясь в мою сторону.
От холода и пережитого у меня сверлило в пояснице и сводило стопы. Нет больше Мишки Козюлина. Осталась лишь беременная вдова Люська Козюлина.
Мишку наконец положили в машину и отправили в морг. Рядом кружился Мишкин тесть — бывший оперативный дежурный из того же управления, дядя Вова Орлов. Он беспрестанно крутил головой, словно усталая лошадь в тесном хомуте. Потом он подошел ко мне, пожал руку и вновь принялся ходить кругами.
До моих показаний по-прежнему никому не было дела. Я развернулся и побрел прочь со двора, чувствуя на спине взгляд дяди Вовы Орлова.
В последнее время я только и делал, что работал и учился, используя минуты свободного времени. Я собирался стать юристом — таким, может быть, как великий Кони А. Ф.
«Ловят маленьких воришек к удовольствию больших», — писал поэт Некрасов. Кони не стал мириться с подобным обыкновением. Он бесстрашно преследовал преступивших закон.
Жила когда-то в столице одна баронесса по фамилии Розен. В монашестве — игуменья Митрофания. Кони уличил ее в подлогах с целью изыскания средств на пополнение монастырской казны.
Ещё было дело о великосветском игорном притоне гвардейского штаб-офицера Колёмина, а также дело петербургского мультимиллионера Овсянникова, обвиняемого в поджоге огромной паровой мельницы. Овсянников привлекался к уголовной ответственности по пятнадцати уголовным делам и столько же раз был «оставлен в подозрении». На шестнадцатый раз — при новом суде и новом прокуроре — был полностью изобличен и сослан в Сибирь.
Изобличен и сослан! Мультимиллионер! Полтора века тому назад…
Придя домой, я разделся и лег в постель, не говоря ни слова.
В соседней комнате беззвучно спала моя матушка Анна Степановна.
Так началась для меня суббота, одиннадцатого февраля, а в десятом часу того же дня я сидел в кабинете прокуратуры. Следователь был тот же самый, что ночью осматривал Мишкин труп, и звали его Дмитрий Геннадьевич Вялов. Фамилия, впрочем, абсолютно не вязалась с его профессией.
Следователю было за сорок. Под глазами мешки. Вороша на столе бумаги, он беспрестанно курил, роняя повсюду свой пепел.
— Не могу взять в толк, — удивлялся Вялов. — Привезли как человека, а он за пистолет…
Действительно, Кабана из кабака увезли от греха подальше. Но тот вытащил пистолет и начал стрелять, словно он в тире.
— Говорят, у него коттедж в частном секторе, — подумал я вслух.
