— Зинин Саня, — сморщился Вялов, — адвокатишка хромоногий… Короче, научил говорить про лес. Больше придумать ничего не смог… Мол, что в лес возили — мозг освежать… А по времени не совпадает. Мы уже проверяли, армянина трактирного допросили, — а не выходит. Короче, твои показания подтверждают нашу версию, так что обвинение по триста семнадцатой будет верным — посягательство на жизнь работника правоохранительного органа.
— Нескольких, — добавил я.
— В этом ты прав, старина, прости…
Следователь опять потянулся к пачке с сигаретами, но та оказалась пустой. Вялов откинулся на спинку кресла, затем поднялся, подошел к окну и прикрыл форточку.
— Одного не пойму, чего ему не хватало? — рассуждал Вялов. — Неужели решил с пьяных глаз, что не в милицию его привезли, а в лес?
— Ничего не могу сказать, — ответил я, поднимаясь.
Вялов подошел к столу, сгреб тонкие листки ксерокопии закона «О защите потерпевших, свидетелей и других лиц» и протянул мне.
— Почитай…
Взяв бумаги, я развернулся и шагнул к двери.
На столе у следователя лежал протокол допроса, подписанный вымышленной фамилией, а также мое заявление о предоставлении государственной защиты и постановление о сохранении в тайне данных о моей личности.
Постановление было помещено в коверт, на котором синели оттиски прокурорской печати. Статья, по которой собирались обвинять Пашу Конькова, сулила этому паразиту лишение свободы на срок до двадцати лет либо пожизненное лишение свободы. С учетом количества потерпевших и моратория на смертную казнь, оставалось надеяться, что пожизненное лишение свободы этому поросенку обеспечено.
Я вышел в коридор, опустился на первый этаж и тут столкнул с Мишкиным тестем.
— Вот ты где, а мы тебя ищем повсюду, — заговорил он угрюмо. — Дело в том, что Люда пока что ничего не знает — она же в больнице…
— Я в курсе… На сохранении…
Дяде Вова мялся на месте. Это был невысокий круглый мужик, похожий на прокурора Пенькова, но только совершенно не картавил.
— Аккуратнее надо, — рассуждал дядя Вова. — Как-нибудь так, чтобы не сильно ее травмировать — ей же скоро рожать.
Он заранее ставил меня в тупик, надеясь на «как-нибудь».
— Человек в морге, а жена до сих пор не знает… — недовольно шипел я. — Удивительно мне, дядя Вова…
Но тот ухватил меня под руку и повел наружу к своему «Жигуленку». А уже через полчаса мы входили в вестибюль центральной больницы. Навстречу нам еле двигалась жена дяди Вовы. Тетку Елену трясло, из глаз постоянно сочилась влага. Орлова прикладывала к ним сырой платок, избегая смотреть в сторону мужа.
— Коленька, — всхлипнула тётка, — как-нибудь, потому что мы не в силах, боимся… Семь месяцев сроку всего…
Дядя Вова стоял возле меня и снова мотал головой, словно лошадь.
Мы поднялись на третий этаж, узким и длинным коридором прошли до конца и остановились перед закрытой просторной дверью.
— Как-нибудь так, — напутствовала Орлова.
Я потянул на себя ручку двери, без стука, словно каждый день здесь хожу.
Помещение оказалось ординаторской. Втроем, толпясь, мы вошли внутрь и остановились. Следом за нами медсестра привела под руку Людмилу. Халат на ее животе возвышался горой.
— Люсенька, — всхлипнула мать, подходя к дочери с перекошенным от горя лицом.
Двое мужиков в белых халатах, что сидели по углам за столами, напряглись. Потом встали и подошли к нам.
— Что случилось? — спросила Людмила. — Бабушка? Дедушка?
Людмилу усадили в просторное кресло.
— С ними все хорошо, — продолжала тетка Елена. — И с дедушкой… И с бабушкой…
— Неправда, — перебила дочь. — Миша мне после смены звонит с утра, а сейчас почему-то нет. Что с ним? Где он? Что с бабушкой? Говорите, не бойтесь, я выдержу…
Я присел на край кресла и взял Люську за руку, как делал это когда-то очень давно, еще до службы. И вновь ощутил тепло, идущее от нее.
— Тут такое дело, — начал я и понял, что тяну кота за хвост. — С вашими стариками всё в порядке. Дело в том, что Мишку убили…
Лучше б я не говорил этого никогда — пусть другой кто-то сказал бы, но не я, потому что видеть, как плачет беременная, выше всяческих сил.
Заплакали в голос и старшие Орловы. Дядя Вова широкой ладонью размазывал слезы по лицу.
— Где он?! — кричала Людмила. — Я хочу его видеть!
— В морге, — отвечал я.
— Отвезите меня! Я хочу быть с ним!
— Вам нельзя, — бормотали медики. — Вы в положении и это чревато…
— Знаю! Но я жена, и мне надо!
— Ты не одна, Люсенька, — напомнил я. — У тебя ребенок.
— Я понимаю… Но здесь оставаться я не могу. Заберите меня отсюда.
Не было в мире сил, способных оставить Людмилу в стенах больницы, и медики согласились. Один из них накручивал телефонный диск. Другой, торопясь, что-то писал на клочке бумаги.
— С вами будут дежурить медики, — сказал тот, что писал. — Об этом просил ваш начальник управления. Хотя мы, естественно, не советуем. Будьте все же в квартире. Не покидайте жилище…
Людмила, утирая слезы платком, молча соглашалась. Она сильная и все понимает.
— Вас отвезут на нашей машине, — обещал другой медик. — Можете собираться.
